Мои бедра рвутся вперед, вколачиваясь в неё с обновленной целью.
Одна из моих рук проскальзывает между нами, находя тот пульсирующий бугорок и растирая его жесткими, мелкими кругами, пока я врезаюсь в неё.
Мне нужно, чтобы она кончила снова.
Нужно, чтобы она кончила на мой узел.
Нужно чувствовать, как она распадается на части, пока я заявляю на неё права.
Её спина резко выгибается, внутренние стенки смыкаются на мне ритмичными толчками, когда она кончает снова, на этот раз сильнее.
Мое имя срывается с её губ сломленным криком, который я буду помнить до конца своей проклятой жизни.
Я толкаюсь еще раз, потом еще один; каждый раз мой узел цепляется за её вход.
Последним, осторожным толчком я вдавливаю его в неё в тот самый момент, когда сам кончаю с яростным оскалом.
Зрение застилает белая пелена.
Мое тело каменеет над ней.
Я смутно осознаю глубокий, гортанный звериный рев, вырывающийся из моего горла, пока я изливаюсь в неё; моя разрядка кажется бесконечной.
Мой узел намертво сцепляет нас вместе — полностью набухший и пульсирующий с каждой волной, прокатывающейся по мне.
Никогда не чувствовал ничего подобного.
Никогда не знал, что можно чувствовать себя так.
Целостным.
Когда волны спадают, и я остаюсь тяжело дышать, чувствуя головокружение, я осторожно переношу вес, чтобы не раздавить её, и перекатываю нас на бок.
Мы остаемся соединенными, и я прижимаю её к груди так крепко, словно она может раствориться, если я её отпущу.
Ничто в жизни не готовило меня к этому моменту.
К тому, как её глаза-океаны впиваются в мои, со всё еще расширенными зрачками.
К тому, как её тело прилегает к моему, словно она была создана для меня.
Мои пальцы дергаются в желании показать хоть что-то, что угодно, но мышцы остаются скованными, руки каменеют вокруг её хрупкой фигуры.
Всё, что я могу сделать, — это вглядываться в её лицо, ища любой проблеск боли или сожаления.
— Святое дерьмо, — наконец выдавливает она.
Я отвечаю тихим рокотом, собираясь поднять руку, чтобы спросить, в порядке ли она, но она сама поднимает дрожащую ладонь к моей щеке в маске.
— Мне хорошо, — бормочет она, словно читая мои мысли, и подается вперед, пока её лоб не упирается в мой. — Намного больше, чем просто хорошо.
Ком страха, застрявший у меня в горле, рассасывается.
Её слова проникают в меня, как спасение.
Не сломал её.
Не напугал.
Не заставил пожалеть о том, что она выбрала меня.
Вибрация заставляет меня вздрогнуть — но исходит она не от неё, а из моей собственной груди.
Глубокий, прерывистый рокот, который звучит почти как...
Её губы изгибаются в улыбке, когда её собственное тело отвечает нежным омежьим мурлыканьем.
— Ты мурлычешь для меня, — шепчет она, прижимая ладонь к моей груди. — Я и не знала, что ты умеешь.
Я тоже.
Для меня это больше похоже на рычание, но я согласен и на это.
Она экспериментально двигает бедрами и резко вдыхает, когда движение тянет там, где мы соединены.
Это ощущение прошивает меня, как молния, вырывая еще один непроизвольный рокот из глубины груди.
— Боже, ты везде огромный, — выдыхает она, и её внутренние стенки трепещут вокруг моего узла.
В её голосе нет страха.
Только благоговение.
Я издаю звук, средний между смешком и стоном.
История моей жизни.
Слишком большой.
Слишком много.
Слишком интенсивный.
Но в её глазах читается только нежность, когда она утыкается мне в шею.
— Идеальный, — шепчет она. — Ты идеален для меня. Мой альфа.
Что-то ломается внутри моей груди.
Что-то, что я замуровал много лет назад.
Мой альфа?..
Моя покрытая шрамами рука поднимается, чтобы обхватить её щеку; большой палец с благоговением поглаживает раскрасневшуюся кожу этой идеальной омеги.
Моя омега.
Моя.
Глава 30
ТЕЙН
— Итак... — тянет Виски, поднимая разбитое основание лампы. — Как думаете, мы сможем склеить это горячим клеем, или просто выбросим в кучу «разъебано до невосстановления»?
Я поднимаю взгляд от совка, в который сметаю битое стекло, и одариваю его немигающим взглядом.
— А сам как думаешь?
Виски пожимает своими массивными плечами и бросает основание лампы в картонную коробку, которую мы выделили для вещей, не подлежащих спасению. От удара керамика раскалывается еще сильнее — ну а как иначе.
— Поаккуратнее, — укоряет Чума с другого конца комнаты, где он методично ставит мебель на место и сортирует обломки в аккуратные кучки. Несмотря на то, что он только что участвовал в жестокой драке, он каким-то образом снова выглядит безупречно. Его длинные черные волосы собраны в идеальный низкий хвост, и он переоделся в свежую черную водолазку, которая, вероятно, стоит больше, чем весь гардероб большинства людей.
— «Аккуратнее» вышло в окно примерно в то же время, когда Призрак пробил твоей головой гипсокартон, — парирует Виски.
— Он промазал, — чопорно замечает Чума.
— Где-то на дюйм.
— Дюйм — это разница между визитом в больницу и легким неудобством.
Я отключаюсь от их перепалки, сосредотачиваясь на бардаке, который раньше был нашей гостиной. Ущерб значительный. Один диван еще можно спасти, но второй уничтожен полностью: каркас сломан, подушки распороты. Журнальный столик разлетелся в щепки. В одной стене вмятина в форме Виски, а в другой — несколько дыр размером с кулак Призрака. Стекло хрустит под ногами, сколько бы я его ни подметал.
А сверху, слабо, но безошибочно узнаваемо, доносится ритмичный стук. Я чувствую, как у меня дергается глаз.
Виски вскидывает голову, и на его лице расплывается дерьмовая ухмылка, когда он улавливает звук.
— Это что...
— Не смей, — предупреждаю я, наставляя на него метлу, как ружье.
— Но они же...
— Я знаю, что они делают.
— Нашему мальчику перепало! — ухмылка Виски становится шире, в глазах пляшет дьявольское веселье. — Кто бы мог подумать, что наш дикий братан-зверюга станет первым, кто...
— Мы можем, пожалуйста, — цежу я сквозь стиснутые зубы, — сосредоточиться на уборке этой зоны бедствия?
Чума отрывается от сортировки сломанных рамок для картин; его светлые глаза метнулись к потолку, когда сверху донесся еще один, более громкий стук и рык.
— Должен сказать, я удивлен, что обычный каркас кровати оказался достаточно прочным, чтобы выдержать...
— Вы оба, — рявкаю я, обрывая его, — хотите сегодня умереть? Вы этого добиваетесь?
— Просто делюсь наблюдениями, — мягко говорит Чума, но даже он не может скрыть легкое подергивание уголка губ.
Я сую руку в карман, выуживаю пульт, который выдернул из стены несколько минут назад, и направляю его на телевизор. Экран оживает, и я выкручиваю громкость на максимум. Из динамиков ревет хоккейный матч, голос комментатора гремит на всю комнату.
— ...И ДЖЕНКИНС ДЕЛАЕТ СЕЙВ СЕЗОНА! АБСОЛЮТНО НЕВЕРОЯТНЫЕ РЕФЛЕКСЫ ОТ ВРАТАРЯ «БЛЮ ДЖЕКЕТС»...
— Твою мать! — орет Виски, зажимая уши руками. — Ты хочешь нас оглушить?
Я указываю наверх и одариваю его тяжелым взглядом.
Посыл ясен.
Да. Я лучше оглохну, чем буду слушать, как мой брат трахает нашу омегу до потери пульса.
Чума закатывает глаза, но возвращается к разбору обломков.
— Поставь хотя бы что-нибудь романтичное, бро, — говорит Виски, запихивая остатки нашего журнального столика в мусорный пакет, который уже рвется сбоку. — Ты испортишь им атмосферу.
Я бросаю на него взгляд:
— Тебя это не напрягает? Разве дом стаи только что не перевернули вверх дном из-за того, что ты решил вломиться в лофт?
Виски пожимает плечами:
— Ну, я, очевидно, пиздец как ревную, но твоя реакция на это дерьмо настолько смешная, что помогает мне отвлечься.
