Мы молча прошли к его машине, новому, мощному внедорожнику, купленному на часть восстановленного состояния. Деньги… Это была ещё одна странность новой жизни.
После того как Гас восстановил права и вступил в наследство, он оформил на меня солидную сумму. Я больше не считала копейки в магазине, не примеряла десять раз одну вещь, с внутренней дрожью глядя на ценник. Но это богатство было призрачным, неосязаемым, как и всё вокруг. Оно не грело. Оно просто было.
Помню, как однажды, он приехал но из гаража так и не поднялся к ужину. Я спустилась в гараж за ним и нашла его в углу. Он сидел на холодном бетонном полу, прислонившись к стене, в руках — пыльная, засаленная тряпка.
А перед ним, под старым брезентом, угадывались очертания мотоцикла отца. На котором он тайком от всех катал маму. Я присела рядом, осторожно положив руку на его сжатый кулак. Гас не шелохнулся. Его взгляд был прикован к байку, словно он пытался силой воли вызвать из небытия тех, кто когда-то на нём смеялся.
— Они катались ночью, — его голос прозвучал непривычно тихо, хрипло, будто прорвавшись через годы молчания. — Когда все спали. Когда никто не видел. Как два подростка сбегали из дома.
Я закрыла глаза, и передо мной всплыло отрывочное воспоминание: тёплый летний воздух, солнце слепящее глаза и вибрация под ногами. Мамин смех у меня за спиной. Звонкий, беззаботный. Лицо её почти стерлось из памяти. Только темные непослушные кудри, что на ветру развивались. Она была необычной. Не такой как многие кого я знала. Если смеялась то не сдерживалась. Так же как и шутила. Не стеснялась себя. Выгораживала Гаса с его выходками. И в ту ночь не побоялась кинутся наперерез беспощадным головорезам даже понимая, что шансов нет. Она была настоящей.
Украденные мгновения. Украденное счастье.
— Она была счастлива, — продолжил он, и в этих словах была такая пронзительная, не детская боль, что я физически её почувствовала. — Только с ним. Только когда их никто не видел.
И это было худшей правдой из всех. Не то, что они ушли, а то, что они ушли, оставив нас с осознанием того, что счастье существует, но оно недолговечно. Оно уходит. Оно всегда уходит. Оно хрупче хрусталя. И если его не беречь, оно рассыпется крошкой в твоих руках оставив болезненную память.
Сейчас же брат вёл машину с той же сосредоточенной молчаливостью. Он не взял Борзова. Машины карателя не было у дома. Тишина в салоне давила, гудела в ушах.
— Гас, куда ты меня везёшь? — наконец не выдержала я, вцепившись в край сиденья.
Он свернул с главной дороги в пролесок, и я сразу узнала местность. Сердце заколотилось где-то в горле, а пальцы похолодели. Впереди показались кованые ворота особняка Бестужевых.
—К Бестужеву, — отрезал он, и в его голосе не было ни злобы, ни удовлетворения.
Машина проехала через ворота и плавно остановилась на гравии. Агастус выключил зажигание, взял с переднего пассажирского сиденья кожаный портфель, чуть больше обычного дипломата.
— Они приняли условия, — тихо произнес он, выходя и захлопывая дверь с громким звуком который сильно контрастировал с его спокойным лицом.
Мир на мгновение поплыл. Принял условия..? Я отстегнула ремень и выскочила наружу, едва успевая за длинными шагами брата. Портфель в его руке казался зловещим, тяжёлым, наполненным неведомой угрозой.
От мысли, что там может лежать плеть, по спине пробежали ледяные мурашки. Воздух был холодным, мартовским, и каждый вдох обжигал лёгкие.
На крыльце, словно высеченная из зимнего утра, стояла Селеста. Её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Агастусу, но, увидев меня, смягчился. Губы тронула почти неуловимая, печальная улыбка.
— Здравствуй, Майя. Здравствуй, господин арбитр.
Мой брат лишь коротко хмыкнул, проходя мимо.
— Как-то не по-семейному, Селеста.
Он шагнул в дом, не оглядываясь. Селеста едва заметно подмигнула мне, но не сделала ни шага вперёд. Запрет всё ещё висел в воздухе невидимой, но непреодолимой стеной. Она не могла даже коснуться моей руки.
Внутри дворецкий молча принял мою куртку, и я, чувствуя, как дрожь становится всё сильнее, почти побежала вслед за двумя фигурами, удаляющимися вглубь особняка.
Мы прошли в зал, незнакомый мне. Он не был похож на парадную залу для собраний. Это помещение было ниже, уже, с тяжёлыми каменными стенами и высоким потолком с грубыми деревянными балками. Окна, узкие и высокие, были только на одной стене, пропуская скупые лучи утреннего солнца, в которых плясала пыль. Воздух пах старым камнем, воском и чем-то ещё. Металлическим, холодным.
— Прошу, присаживайтесь, — тихо сказала Селеста.
Мы с Гастом сели на два стула, поставленные несколько в стороне. Я вцепилась в деревянные подлокотники, пытаясь унять предательскую дрожь в коленях. Селеста хлопнула в ладоши — звук отдался гулким эхом.
— Георгий! Проводи всех присутствующих.
Дверь открылась, и в зал начали входить старейшины клана Бестужевых. Я узнавала некоторых. Они входили молча, с каменными, недовольными лицами. Лишь некоторые сохраняли нейтральные маски.
Среди них был и тот самый рыжий, что так странно опекал мою мать. Он шёл спокойно, не участвуя в тихом перешёптывании, которое возникло между некоторыми из старейшин. Занял место у стены, сложив руки на груди, его взгляд был устремлён в одну точку на полу.
Тишина стала плотной, давящей. Меня колотило изнутри так, что казалось, стул подо мной вот-вот заскрипит в такт этому бешеному ритму. И вот дверь снова открылась.
Вошел Сириус.
На нём была простая чёрная майка без рукавов, обтягивающая мощный торс и огалявшая руки в татуировках. На его шее, ярко сияла метка. Золотистая лилия, отражение моей. Она пылала, как маяк в этом мрачном зале.
Его взгляд, холодный и неумолимый, медленно обвёл присутствующих. Остановился на самом хмуром из старейшин, который уже поднимался с места.
— Я против, альфа! Это…
— Сядь, — голос Сириуса был тихим, но перекрыл все шёпоты. В нём не было гнева. Была абсолютная, не терпящая обсуждений власть. — Ты здесь в качестве свидетеля от клана. Не более. Твоё мнение о происходящем меня не интересует.
Старейшина, багровея, грузно опустился на стул, скрестив руки. Его взгляд, полный ненависти, сверлил пространство перед собой.
И тогда взгляд Сириуса нашёл мои глаза.
Время остановилось. В этих алых глубинах была буря. Боль, ярость, невыносимая тоска. Мрачная одержимость, что всегда меня и пугала, и притягивала. И сейчас, в этом аду, я видела в ней ещё и решимость. Железную, непоколебимую. Ту, ради которой он был готов на всё.
Меня затрясло с новой силой. Захотелось сорваться с места, подбежать, схватить его за руки, вцепиться, почувствовать под пальцами живую кожу, а не воспоминания.
— Сними запрет, Гас, — прошептала я, зная, что их сверхчувствительный слух уловит каждый звук. Мне было плевать. — Сними, прежде чем… прежде чем начнётся.
— Он ещё не получил своего наказания, — холодно парировал брат, не отводя взгляда от Сириуса. В его тоне звучала злость человека, чувствующего, что его держат в полуправде.
И я знала — он прав. Мы многого не рассказали. Эта правда была только нашей, Сириуса и моей. Грязной, болезненной, нашей. Мы не дети, бегущие жаловаться. Мы взрослые, которые накосячили и должны сами расхлёбывать.
— Гас, — голос мой окреп, в нём зазвучала та самая нота, которую я в себе не узнавала. Твёрдая. Почти приказ. — Сними с него запрет. До того как начнётся.
Агастус медленно повернул ко мне голову. Мне показалось, уголок его губ дрогнул в улыбке. Он кивнул, почти невесомо.
— Сириус Бестужев. Я, Верховный Арбитр Сибири, снимаю с тебя запрет на приближение к Майе Громовой. С этого момента.
Я не помнила, как встала. Ноги сами понесли меня вперёд, к его неподвижной фигуре. Он протянул руки, и мои ледяные, трясущиеся пальцы утонули в его тёплых, твёрдых ладонях. Его большие пальцы провели по моим костяшкам, и это простое прикосновение было как удар тока, как глоток воздуха после долгого удушья.
