Бесконечные мы (ЛП) - Батлер Иден

Нам следовало бы исчезнуть в Нью-Йорке, послав родителям открытку с надписью «До встречи» по пути из Вашингтона. Но Айзек не хотел и слышать об этом. Несмотря на то, как он нервничал перед встречей, как волновался, что мои родители не одобрят его, он настаивал на том, чтобы прийти.

— Что ж, — сказал отец, кивнув, перемешивая лед в стакане. — Колумбийском и Джорджтаунском университетах тоже есть программы, если тебя интересуют другие университеты, кроме Линкольна. Это не единственный хороший университет в Вашингтоне.

— Эрик, дорогой, еще есть время, да? Не заставляй его делать то, чего он, возможно, не хочет, не торопись, — мама говорила дипломатично, спокойно и мягко, но я знала, за вежливыми словами скрывается беспокойство. Она была польской еврейкой, семья которой пережила худшее во время войны, включая то, как быстро парни из нееврейских семей бросали своих еврейских подруг, когда начались погромы. Вашингтон — это не Польша, война давно закончилась, но напряжение никогда не покидало ее. Моя мама, без сомнения, тревожилась о том, с чем нам с Айзеком придется столкнуться, оставаясь вместе.

Отец смягчился, кивнув Айзеку в знак извинения за то, что сделал предположения о его планах, а я невольно прикусила нижнюю губу, когда очередная волна нервов накрыла меня. Они не знали. Никто из них, даже Райан. Любые планы, которые, по их мнению, мог строить Айзек, к концу вечера мало что значили бы для родителей.

Сам Айзек не мог усидеть на месте. Он уже пережил фазу паники и хождения по комнате, когда я ему все рассказала. Даже тогда он настаивал и снова настаивал, несмотря на мои протесты, что как бы трудно ни было, мы должны встретиться с этим лицом к лицу. И вот мы здесь, смотрим на мою семью, гадая, когда же напряжение в комнате наконец спадет.

Дело было не в том, что родители были недружелюбны. Они всегда были щедрыми и добрыми, но с тех пор, как я призналась, что Трент ударил меня, я заметила, что их беспокойство обо мне усилилось. Я скрыла от них что-то очень важное, и им было трудно это принять. Сегодняшний ужин не облегчил бы ситуацию.

Разговор стих, и Айзек опустил взгляд на бокал в руке. Одним изящным движением он опустошил его, затем повернулся ко мне, и я затаила дыхание, увидев его взгляд — его беспокойство, его волнение, его глубокую и непоколебимую любовь. Он слегка приподнял брови, и я ответила крошечным кивком.

Он поставил пустой стакан, затем встал, нервно сжав кулаки по бокам.

— Мистер О’Брайант, мадам? — мои родители посмотрели на него, спокойные, ожидающие, а Райан продолжал опираться на подоконник, как добровольный наблюдатель. — Прошу простить меня за то, как все это… — он неопределенно махнул рукой между нами, не находя слов. — Все это… то, что произошло. Как я уже сказал, мне жаль, что все вышло именно так, что вам пришлось узнать обо мне так неожиданно, перед вашими людьми, причем так публично.

Мама расслабила лицо, положив руку на ногу отца.

— Нет, дорогой. Не нужно…

Отец взял ее пальцы, переплетя их со своими, и стоически наблюдал, как тают кубики льда в его стакане, пока Айзек продолжал.

— Мы хотели рассказать вам об этом по-своему, в свое время, но иногда жизнь просто не идет так, как ожидаешь.

Я видела свою семью краем глаза, но все мое внимание было приковано к Айзеку, я словно передавала ему силы и поддержку, пока он стоял там, произнося, без сомнения, самую трудную речь в своей жизни.

Отец все так же смотрел на лед в стакане, мама улыбалась, брат небрежно сутулился. Они ждали, пока Айзек стоял, опустив глаза. Когда тишина затянулась слишком надолго, мама, которая всегда заботилась о том, чтобы все чувствовали себя комфортно, нарушила ее.

— Райли? — сказала она, привлекая мое внимание.

— Мадам, пожалуйста, — Айзек хотел этого. Он хотел взять ответственность на себя. — Пожалуйста, — повторил он. — Я чувствую, что… что это мое дело.

Он дождался медленного, неохотного кивка моего отца и снова заговорил.

— Я хочу, чтобы вы знали, что я никогда не проявил бы неуважения к вам и к Райли… Никогда. Но я чувствую… — когда я взяла Айзека за руку, он повернул голову, небольшим жестом давая понять, что знает, что я рядом, у его бока. — Мы испытываем друг к другу… глубокие чувства, которые… я верю, что настоящие. И было бы неправильно, если бы я пришел сюда, сказал то, что должен сказать, и сначала не попросил у вас прощения.

Райан подошел и оперся на спинку дивана, бросив на меня быстрый взгляд, прежде чем прочистить горло.

— Говори.

— Как я сказал, мы с Райли… мы дорожим друг другом… мы любим друг друга. И, полагаю, это хорошо, просто… не самое удачное время, — он взглянул на меня, затем прямо посмотрел отцу в глаза. — Сэр, я сделал вашу дочь беременной. И я хочу на ней жениться. Не из-за ребенка, а потому что… потому что люблю ее. Очень люблю. Она… она единственная семья, которая у меня есть.

Это не было ложью. За неделю до этого Айзек отвез меня в Шарлотт, где его сестра Клара как раз гостила на выходных, но когда мы постучали в дверь, с радостными улыбками и дрожащими от нервов руками, она отказалась впустить меня. Она заставила его выбирать. Я и ребенок или она.

Он даже не задумываясь ответил ей.

— Здесь нет другого выбора.

А затем увел меня с крыльца и вернулся в «Бель-Эйр».

Теперь, в гостиной моих родителей, я поймала взгляд отца, в нем что-то мелькнуло, пока он смотрел на Айзека. Я не могла понять, что именно, но, казалось, это мешало ему как-то отреагировать на нашу новость.

Моя мать, однако, сразу же заплакала.

— Это не из-за тебя, — сказала она Айзеку, вытирая глаза. — Она мой ребенок.

— У меня есть кое-какие сбережения, — быстро заговорил Айзек, слова посыпались потоком. — Я сам не слишком религиозен, но кем бы Райли ни захотела, чтобы был ребенок, я согласен.

— Райли… а как же учеба? — спросила мама, в то время как отец подошел к окну, глядя через двор на улицу за ним, мышца на его челюсти была напряжена и подрагивала.

— Она всегда сможет закончить позже, мам, — сказал Райан с широкой улыбкой, подходя к нам, беззаботно пожимая Айзеку руку и целуя меня в лоб. — По-моему, это отличная новость. Правда. Поздравляю, сестренка.

Но маме все еще было трудно смириться с этой мыслью.

— Как она будет учиться с ребенком?

— Мам, мы же говорим о Райли. Она что-нибудь придумает.

Райан взял ее за руку, его улыбка была до смешного широкой, и когда она промокнула глаза салфеткой и кивнула в знак согласия, отчего мне стало тепло до глубины души. Именно тогда она, казалось, осознала, насколько тихим стал мой отец. Мама оглянулась через плечо на него, стоящего у окна.

— Тебе нечего сказать дочери?

Отец кивнул, все еще не отрывая взгляда от пейзажа за окном. Осенняя погода превратила вишневые деревья в сплошные зеленые массивы, а большие дубы, тянувшиеся вдоль нашей улицы, покрылись самыми красивыми оттенками красного и золотого. И я вдруг задумалась, о чем думает мой отец, разочарован ли он во мне? Беспокоится ли о том, что с нами будет? О своем первом внуке?

— Папа? — он все еще не отвечал. У меня скрутило живот, и я уже была готова схватить Айзека за руку и увести нас отсюда как можно быстрее. Я встала, коснулась его пальцев и увела его в соседнюю столовую, подальше от маминых рыданий и стоического размышления отца.

— Айзек, мне страшно. Как думаешь, нам стоит уйти?

Я посмотрела на него, в его странные янтарные глаза и на его прекрасную улыбку. Этот проклятый дурак, которого я любила, улыбался. Затем он наклонился и коснулся моего лица.

— Райли… — сказал он, и не колебался, а искал нужные слова. — Это кости, в которых я живу. Они ведут меня через эту жизнь, хорошую или плохую. Я не могу тебе объяснить, каково это, — он убрал руку с моего лица, и я затаила дыхание, не понимая, к чему он клонит. — Ты не можешь знать, каково это, так же как я не знаю, каково быть тобой. У каждого из нас есть свой груз, и я не притворяюсь, будто мой тяжелее, чем у других. Я знаю только одно, с первого дня, как я тебя встретил, ты попросила меня прибавить веса к моему грузу. Ты хотела, чтобы я притворялся, что мир не будет делать все возможное, чтобы разлучить нас. Тебя, меня и теперь этого ребенка. Это разорвет нас на куски.