Чертовски Дикий (ЛП) - Роузвуд Ленор

— Это то, что тебе нужно говорить самому себе?

— Это правда, — я скрещиваю руки на груди. — Истинные омеги в течке вызывают обостренные реакции у альф, связанных стаей. Это хорошо задокументированный факт. Это может проявляться как... — я делаю паузу, подыскивая максимально клинический термин, — ...смещенное возбуждение.

Он фыркает:

— Смещенное возбуждение. Ага. Приятно знать, что ты возбужден.

— Не мог бы ты отъебаться? — рычу я.

Он тихо посмеивается, направляясь к двери и открывая её, ясно давая понять, что уходит.

— Да. Конечно, — затем он замирает на пороге, оборачиваясь, чтобы посмотреть на меня в последний раз. — Если тебе интересно мое мнение — я думаю, ты несешь полную чушь. Но если тебе нужно играть в эту игру, то ради бога.

Прежде чем я успеваю ответить, он исчезает, захлопнув за собой дверь с такой силой, что дверная коробка дребезжит. Несколько ударов сердца я стою как вкопанный, вслушиваясь, как его шаги затихают в коридоре.

Последовавшая за этим тишина оглушает.

С разочарованным рыком я давлю основаниями ладоней на глаза, пока перед ними не начинают плясать пятна света.

Мое тело всё еще гудит от возбуждения — и от запаха омеги, и от близости Виски. Физическое доказательство невозможно игнорировать: оно натягивает тонкую ткань белья.

Я его ненавижу.

Я, блять, ненавижу Виски.

— Блять, — бормочу я пустой комнате.

Мне следует помедитировать. Следует принять еще один холодный душ. Следует сделать что угодно, кроме того, чего требует мое тело.

Но моя рука уже скользит под резинку штанов, обхватывая мою твердую длину. Первое же прикосновение посылает разряд по позвоночнику, вырывая шипение сквозь стиснутые зубы.

Я говорю себе, что просто снимаю напряжение. Справляюсь с биологическими императивами, вызванными феромонами течки омеги. И ничем больше.

Пока я ласкаю себя, я пытаюсь сохранить разум чистым, но мой предательский мозг заполняет пробелы, вызывая образы, которые я отчаянно пытался подавить.

Омега из моих снов, с её аквамариновыми глазами и диким запахом жимолости. Её стройная фигура подо мной, её мягкие губы, приоткрывающиеся в судорожном вдохе, когда я вхожу в неё. То, как она могла бы выглядеть, распадаясь на части, выкрикивая мое имя так же, как она выкрикивала имя Призрака.

Фантазия меняется без моего разрешения. Внезапно это уже тяжесть Виски, вжимающая меня в матрас, его горячий рот на моей шее, его руки, пригвождающие мои запястья над головой. Эта дерзкая улыбка, исчезающая, когда его взгляд встречается с моим, и...

— Проклятье, — рычу я, ускоряя темп, пока жар скапливается в основании позвоночника.

Я не должен думать об этом. О нем. О них обоих. Это неуместно. Непрофессионально. Осложнение, которое мне не нужно и которого я не хочу.

Но моему телу плевать на «должен» или «не должен». Оно откликается на фантазию всплеском удовольствия, настолько интенсивным, что оно граничит с болью. Моя спина выгибается над кроватью, когда разрядка прошивает меня насквозь; зрение по краям застилает белая пелена, пока я изливаюсь себе в руку.

Несколько блаженных мгновений мой разум пуст — ни мыслей, ни осложнений, только эндорфиновый кайф от разрядки. Затем реальность с грохотом возвращается, принося с собой волну раздражения из-за собственной слабости.

Я методично привожу себя в порядок, стирая физические доказательства своей потери контроля, но осознание остается. Воспоминание о том — о ком, — о чем я только что фантазировал.

Именно поэтому я держу дистанцию. Поэтому я охраняю себя. В тот момент, когда ты впускаешь кого-то, ты теряешь способность ясно мыслить. Действовать рационально. Сохранять контроль, необходимый для выживания.

Я выключаю свет и лежу в темноте, слушая редкие скрипы старого дома, оседающего вокруг меня. Откуда-то сверху доносится приглушенный стук, за которым следует тихий рык.

Призрак и омега, всё еще потерянные друг в друге.

Эта мысль посылает по мне еще один нежеланный импульс, за которым немедленно следует острое разочарование. Эта ситуация стремительно становится неприемлемой. Одна омега в течке не должна быть способна настолько полно дестабилизировать всю динамику нашей стаи.

И всё же мы здесь.

Тейн удалился в свою комнату с мигренью. Призрак трахает омегу до потери пульса. Виски меряет шагами коридоры, как животное в клетке. А я лежу один в темноте, и мой контроль ускользает сквозь пальцы, как песок.

Я переворачиваюсь на бок, взбивая подушку, чтобы придать ей более удобную форму. Завтра мне придется быть тем самым рациональным. Голосом разума. Кому-то придется разбираться с прибытием Валека и последствиями сегодняшних откровений с ясной головой.

Этим кем-то буду я. Как и всегда.

Потому что я единственный, кому можно доверять в том, чтобы держать эмоции вне уравнения.

Даже если это ложь, в которую я сам начинаю верить с трудом.

Глава 32

АЙВИ

Я просыпаюсь от того, что меня окружает нежное тепло; я безопасно закутана во что-то твердое и сильное. Мои веки дрожат и открываются, привыкая к тусклому свету, пробивающемуся сквозь незнакомые жалюзи.

Первое, что я осознаю, — это яркие синие глаза Призрака, наблюдающие за мной; в уголках собрались легкие морщинки — его версия улыбки.

Его массивная рука заботливо огибает мою талию, прижимая меня к твердым плоскостям своей груди. Его кожа излучает жар, как печь, прогоняя утреннюю прохладу. Мои ноги переплетены с его, одно из его огромных бедер вклинилось между моими, надежно привязывая меня к нему.

Я вдыхаю его аромат полуночного леса и чувствую, как мышцы инстинктивно расслабляются. Мое тело помнит прошлую ночь: как идеально мы подошли друг другу, как нежно он держал меня во время лихорадки моей течки.

Он всё еще в маске, но по тому, как его глаза следят за моими движениями, я вижу, что он полностью проснулся и, вероятно, какое-то время наблюдал, как я сплю.

— Доброе утро, — шепчу я; голос хрипит после сна. И после всего остального, что мы делали прошлой ночью.

Призрак, конечно же, ничего не говорит, но его огромная рука поднимается, чтобы убрать прядь волос с моего лица. Его грубые кончики пальцев скользят по моей щеке легкой, как перышко, лаской.

Я замечаю проблеск неуверенности в его глазах, едва уловимое напряжение в плечах. Он волнуется, понимаю я. Волнуется, что я могу пожалеть о том, что между нами произошло. Волнуется, что я могу отстраниться теперь, когда пик моей течки прошел.

Он даже представить не может, насколько ошибается.

Я прижимаюсь ближе, утыкаясь лицом в его грудь. Его сердце ровно бьется под моим ухом, слегка ускоряясь от моего движения. Этот звук заставляет меня улыбнуться в его теплую кожу. Я лениво вычерчиваю узоры на его покрытой шрамами груди, чувствуя каждый гребень и впадину под кончиками пальцев. Его дыхание становится глубже, и он меняет позу, прижимая меня к себе еще надежнее.

— Я рада, что ты остался, — бормочу я.

Его рука вокруг меня сжимается в ответ, огромная ладонь ложится на мою поясницу. Он слегка сдвигается, чтобы подстроиться под мою более хрупкую фигуру, а вторая рука начинает гладить меня по волосам долгими, успокаивающими движениями.

Я думаю, что прошлая ночь была первым разом, когда он вообще был с омегой. Да и вообще с кем-либо. Но он явно знает, как о ней позаботиться. Просыпаться в его объятиях вот так, когда тебя ласкают, гладят, прижимают к себе и лелеют, — это не что иное, как блаженство. Особенно в счастливом тумане после течки.

Ничто в этом не кажется ошибкой. Ни то, как мое тело идеально прилегает к его массивной фигуре, ни то, как его запах окутывает меня, словно щит от внешнего мира.

Когда я снова поднимаю голову, чтобы посмотреть на него, те крошечные морщинки в уголках его глаз становятся глубже. И всё же в его взгляде по-прежнему кроется что-то печальное. Его большой палец очерчивает изгиб моего плеча, кружа над тем местом, где под его позаимствованной футболкой прячется мой шрам.