С этим проклятым ошейником, который я до сих пор не смог снять, не причинив ей боли.
Он намертво спаян под волосами на затылке. Я видел шрам, который он оставил.
Должно быть, ей было больно. Больно бежать через снежную бурю, ломать запястье и слышать мои слова.
Блядь…
Что я натворил?
— Отдохни, Рохан, — тихо говорит Ассея и выходит.
Я остаюсь сидеть, глядя, как под мехами медленно вздымается её грудь.
На ней одна из моих туник. Я переодел её с закрытыми глазами, стараясь не смотреть, хотя прежде не раз видел её обнажённой в купальне. Теперь это казалось неправильным. Я больше не имел на это права.
Помедлив, осторожно кладу ладонь ей на голову и медленно глажу по волосам. Взгляд невольно останавливается на косах.
Она пыталась заплести их сама, потому что я перестал это делать.
Горло болезненно сжимается.
Она мучилась с ними, иногда разделяя волосы на четыре пряди вместо трёх. Густые, длинные, непослушные, они вились, словно языки пламени. Мне всегда нравилось заплетать их.
Но я перестал.
После того собрания я избегал её. Видел, что ей больно, но убеждал себя, что так правильно. Нужно было думать о долге, о клане, готовить людей к Играм и к тому, что ждёт впереди. Нельзя было позволить чувствам затуманить разум.
Вместо этого я повёл себя как последний идиот.
Нет никакой чести в том, чтобы прогнать женщину в снежную бурю. Нет никакой чести в том, чтобы сделать ей больно.
Так не поступают.
Так не поступаю я.
Я не хотел, чтобы она уходила. Просто позволил гневу взять верх и едва не убил её.
Я с силой тру лицо кулаками.
Она тихо стонет, и я мгновенно подаюсь вперёд, всматриваясь в её лицо в надежде, что она откроет глаза.
Но она не просыпается.
Тяжело вздохнув, я осторожно расплетаю её косы и заплетаю заново, насколько это возможно, пока она лежит без сознания.
Потом пытаюсь напоить её бульоном, но ошейник почти не оставляет такой возможности. Я лишь смачиваю ей губы, понемногу вливая тёплый бульон, и осторожно дую, помогая проглотить.
Не сразу, но она тихо стонет, сглатывает, и её тут же разбирает кашель.
— Тише… Я здесь.
Никогда прежде мой голос не звучал так мягко. Когда-то я бы возненавидел себя за это, но не сейчас.
Я осторожно растираю ей грудь, помогая отдышаться, пока кашель наконец не стихает и она снова не погружается в глубокий сон.
Потом я просто сижу рядом, не думая ни о разбросанных по полу волосах, ни о драконах, ждущих снаружи, ни о том, что позже всё равно ложусь рядом, обнимая её, чтобы согреть.
Хотя прекрасно понимаю. Защищать её нужно не от холода, а от меня.
У неё жар.
Её бьёт дрожь, пока Ассея пытается напоить её лекарством, но большую часть она тут же откашливает.
— Бедняжка, — вздыхает Ассея, заглядывая в кружку. — Она и сама справится, но с лекарством поправится быстрее.
Я осторожно вытираю ей лоб влажной тканью. За последние два дня я почти не спал и совсем выбился из сил, но отдыхать не могу. Пока она лежит здесь без сознания, всё остальное перестало иметь значение.
— Я сам дам ей лекарство. Просто оставь его здесь.
Ассея ставит кружку на стол.
— Я принесла суп. Постарайся хотя бы немного поесть.
В ответ я лишь неопределённо мычу.
С тех пор как Эльфийка заболела, я не смог проглотить ни куска. Стоит взглянуть на еду, как горло сжимается.
— Тебе тоже нужны силы, Рохан.
Я знаю, что она переживает за меня, но сейчас для меня существует только Эльфийка.
— Поем.
Ассея грустно улыбается.
— Не думала, что ты умеешь так убедительно врать.
Я тоже не думал.
Она тяжело вздыхает, подходит, целует меня в макушку, словно ребёнка, и тихо выходит, оставляя нас одних.
Я снова смачиваю ткань, стираю пот с её лица, подбрасываю дров в огонь и возвращаюсь к кровати.
— Ну же, Маленькая Шептунья. Просыпайся. Дел накопилось столько, что ты потом ещё долго будешь на меня ворчать.
Она лишь глубже вздыхает, даже не пытаясь открыть глаза.
— Эскор скучает по тебе. Даже Дрогонах стал ворчать сильнее обычного.
Я перевожу взгляд на кружку с лекарством и понимаю, что другого выхода у меня просто нет.
— Только не сердись на меня.
Набрав в рот немного лекарства, я осторожно приподнимаю её голову и легко касаюсь губами её губ, терпеливо ожидая, когда она хотя бы немного приоткроет рот.
Ждать приходится долго. Наконец её губы едва заметно размыкаются, и я медленно вливаю лекарство, внимательно следя, чтобы она смогла его проглотить.
Сейчас это совсем не похоже на поцелуй. Я не чувствую ни смущения, ни желания. Всё, чего я хочу, — чтобы лекарство осталось внутри и помогло ей.
Снова и снова я повторяю это, пока кружка не пустеет.
Только тогда осторожно укладываю её обратно на подушку и кончиками пальцев провожу по щеке.
— Вот так. Теперь тебе станет легче.
Я убираю кружку и снова смотрю на неё. Её всё ещё знобит, по виску медленно скатывается капля пота.
Ассея говорила, что горячая ванна поможет сбить жар.
Убедившись, что вода готова, я откидываю меха, собираясь поднять её.
— Тунику я оставлю. Не волнуйся. Потом просто перестелю постель…
И тут мой взгляд цепляется за её руку.
На коже отчётливо проступают пять тёмных пятен.
Сначала я машинально пытаюсь стереть их ладонью, потом хватаю влажную ткань и начинаю тереть сильнее, но следы не исчезают.
Холод медленно расползается по груди.
Я осторожно поднимаю её руку ближе к свету и наконец понимаю.
Это не грязь.
Это синяки. Тёмно-лиловые следы от чьих-то пальцев.
Мой взгляд скользит выше. На предплечье ещё один синяк, гораздо больше. Я быстро беру вторую руку и нахожу ещё два.
Сердце начинает стучать всё сильнее. Я молча откидываю меха ещё дальше. На ногах тоже синяки. Один из них так похож на отпечаток сапога, что у меня перехватывает дыхание.
— Р… Рохан…
Я резко вскидываю голову.
Затуманенные зелёные глаза смотрят прямо на меня.
— Эльфийка…
Голос звучит так хрипло, что приходится прочистить горло.
— Я здесь.
Она едва слышно мычит, снова закрывает глаза, потом с трудом приоткрывает их.
Жар всё ещё держит её.
— Мне нужно, чтобы ты ответила на один вопрос. Хорошо?
— Х… хорошо… — бормочет она, едва понимая, что происходит.
Я медленно втягиваю воздух.
— Откуда эти синяки?
Она растерянно хмурится.
— Какие… синяки?..
— Вот эти.
Она бессильно поворачивает голову.
— Упала… наверное…
— Обо что?
Она долго молчит, словно собирая мысли.
— Я… всегда… падаю…
В памяти одна за другой всплывают её прежние истории: ударилась о колодец, споткнулась о ведро, рассекла лоб…
Но теперь я понимаю.
Такие синяки не появляются после падения.
Такие следы остаются, когда человека бьют.
Кто-то избивал её.
— Кто это сделал? Кто тебя ударил? — спрашиваю я, с трудом узнавая собственный голос.
Она долго молчит, а потом почти неслышно шепчет:
— Меня… всегда… бьют…
Что-то внутри меня обрывается.
Руки начинают дрожать сами собой.
— Эльфийка…
Но она уже снова проваливается в сон.
Я опускаю голову, до боли впиваясь пальцами в собственные колени, и крепко зажмуриваюсь, пытаясь удержать ярость, которая рвётся наружу.
Не сейчас.
Сейчас ей нужен я.
Но стоит ещё раз посмотреть на тёмные синяки, покрывающие её руки и ноги, представить, сколько их скрыто под одеждой, и я понимаю, что больше не смогу сидеть на месте.
Я уже распахиваю дверь, едва не сорвав её с петель.
Сон медленно отступает. Лицо согревает жар очага, на язык попадает какая-то жидкость. Я чувствую на коже тёплое дыхание, сглатываю, но меня тут же разбирает кашель.
