Шешель и шельма - Кузнецова Дарья Андреевна

А здесь… Даже в своём скромном светло-голубом плаще золотоволосая Цветана выделялась на фоне окружающих. И при необходимости смешаться с толпой ей тоже пришлось бы посереть. В прямом смысле.

Чара проводила тоскливым взглядом единственное попавшееся яркое пятно, женщину в апельсиново-оранжевом плаще. Та поймала её взгляд и, понимающе улыбнувшись, подмигнула. Тоже, наверное, ольбадка.

Стало немного легче, а потом они, наконец, выбрались наружу.

Воздушный порт, как и положено, находился в стороне от города, и вокруг большой площади раскинулись поля, обведённые кромкой леса. Тоже тёмные, кажущиеся сонными без солнца, но при взгляде на этот простор, на рассыпанное по одному из полей стадо бело-рыжих коров Чара испытала облегчение. В жуткой пещере дебаркадера начало казаться, что цветов в мире попросту не осталось, и расхожее выражение «чтоб мне посереть» заиграло новыми, особенно жуткими красками.

– Павле! – привлёк внимание окрик, и к ним подбежал мужчина лет тридцати пяти. – Чуть тебя не пропустил. А это что за прелестный цветок? Позвольте вашу руку, мэм!

Чарген вопросительно посмотрела на мужа, на всякий случай сцепив ладони за спиной и не спеша что-то там позволять странному типу, даже не подумавшему назваться.

– Это мой племянник, Хован Живко, представитель «Северной короны» в Регидоне. Цветана – моя жена, – сказано всё это было с какими-то очень странными интонациями. Как будто Ралевич имел в виду совсем другое, и собеседник это другое понял.

Племянник расплылся в довольной улыбке и всё же припал к руке, дольше уклоняться от этого ритуала на её месте было бы странно и нелепо. Однако, к облегчению Чары, долго мусолить её ладонь мужчина не стал, да и губы у него оказались сухими и тёплыми, а не мерзко-скользкими, как успело нарисовать её подстёгнутое окружающей серостью воображение.

– Очень приятно, – с ласковой улыбкой соврала Чарген.

Нельзя сказать, что новый знакомый сам по себе вызывал сильные отрицательные эмоции. Наоборот, на первый взгляд он показался гораздо более приятным человеком, чем Ралевич, и вполне мог оказаться таковым на самом деле. Дело опять было в муже и той истории, в которую он впутал Чарген. В дирижабле от этого удалось отвлечься, а теперь тревожные мысли одолели с новой силой. Артефактор явно продолжал тянуть Чару всё глубже, и та готова была видеть подтверждение этому даже там, где егоне существовало.

Хован же… Мужчина как мужчина. Худощавый, среднего роста, с порывистыми и как будто немного нервными движениями. Лицо узкое, располагающе-никакое, глаза карие – типичный ольбадец. Чара решила, что из него получился бы прекрасный мошенник на доверии, причём безо всяких магических ухищрений, к каким приходилось прибегать ей самой: лицо приятное, но описать его словами не сможет даже опытный следователь, а к составленному по описанию портрету подойдёт пять ольбадцев из десяти и примерно каждый восьмой уроженец соседних провинций.

Одет он тоже был неброско, по местному обычаю. Чёрный костюм в тонкую белую полоску, в руке – чёрная шляпа с полями. Тёмные короткие волосы тщательно прилизаны, словно мокрые, и блестят. Пожалуй, Чарген больше всего не понравилась в нём именно причёска, какой щеголяли многие регидонцы вокруг: такое ощущение, что волосы грязные, засаленные. Непонятно, кому вообще такое может нравиться?!

– Павле, а у тебя есть брат или сестра? – спросила Чарген, когда они пошли к автомобилю.

– Нет. Хован – сын моего кузена, ты видела его на приёме.

– Прости, там было столько новых лиц, – покаялась женщина, хотя кузена вспомнила, они с Ралевичем были очень похожи.

Пока усаживались в машину – тоже чёрную, и Чара чувствовала, что скоровозненавидитэтот цвет вместе со всеми оттенками серого, – Живко болтал о погоде и прочих пустяках. Рассказывал, куда стоит сходить в городе, и список на две трети состоял из ресторанов, баров и подобных заведений. Это показалось странным: вряд ли здесь не имелось других достопримечательностей, всё же столица, большой город. То ли Хован любил поесть, а то ли – выпить. Последнее вызывало сомнения, на пьяницу и кутилу он совсем не походил.

Живко устроился за рулём и, когда машина тронулась, обратился к Ралевичу на незнакомом Чаре языке. Видимо, на местном. Муж ответил легко – кажется, регидонский он знал отлично.

– А что он сказал? – любопытно захлопала глазами женщина.

– Не обращай внимания, цветочек, отдыхай и наслаждайся поездкой. Мы о работе, – отмахнулся артефактор.

Чарген едва не скрипнула зубами от досады. Ну почему его понесло именно сюда?! Она прекрасно знает пять основных языков Ольбада, ещё на нескольких умеет объясниться и способна понять суть сказанного. Но, как назло, совсем не те!

Регидонский произошёл от одного из малопопулярных теперь на континенте языков, на котором сейчас разговаривали в единственной провинции, Алвии, и то не во всей. Впрочем, даже знай она алавийский, это вряд ли помогло бы: насколько Чарген знала, за время независимого существования Регидона местный язык ушёл от прародителя достаточно далеко.

Но она всё равно пыталась прислушиваться и краем глаза следила за мимикой мужа. Вдруг удастся что-нибудь заметить и понять хотя бы так?

Увы, Чара улавливала только отдельные имена и слова, но картина не складывалась даже в общих чертах, и вскоре это занятие окончательно надоело.

Не получалось и наслаждаться поездкой, что советовал Ралевич. Когда поля оказались позади и машина въехала в Норк, вернулись мысли о серости и беспросветности этого угрюмого места. Что в нём нравилось Ралевичу, Чарген так и не поняла, и это только добавило неприязни к мужу.

Улицы оказались зажаты и похоронены между высоченных домов-небоскрёбов – квадратных, тёмных, таких же однотонных, как и местное население. Чарген не страдала клаустрофобией как таковой, но здесь явственно ощущала близость приступа, почти задыхалась, с тоской вспоминая поля возле воздушного порта.

Дома давили, они словно склонялись над копошащимися на улицах людьми. Казалось, ещё немного – и потянут длинные каменные руки, чтобы раздавить. Машин на улицах было огромное количество, все гудели, ползли еле-еле, и это лишь усугубляло неприятные впечатления.

Возненавидеть кого-то с самого момента знакомства Чаре ни разу не доводилось: она привыкла считать, что люди слишком сложные и разные, и при желании в каждом из них можно найти что-то хорошее. Даже в Ралевиче. Но вот искать хорошее в Норке ей совершенно не хотелось, и женщина понимала: с этим местому неё именно она, ненависть с первого взгляда. Причём Чаргенне удивилась бы взаимности этого чувства, город казался живым и от этого ещё более неприятным.

В просторном зеркальном фойе явно недешёвого отеля, расположенного в одном из небоскрёбов и, кажется, занимавшего его целиком, опять стало легче. Чара не любила такой вот напыщенной, грубой роскоши – позолота, претенциозные хрустальные люстры в духе Исторического театра, багряные ковровые дорожки, предупредительные слуги в мундирах. Но после растекающейся за стенами серости глубокие, насыщенные цвета и блеск радовали глаз и дарили отдых.

Номер оказался больше её собственной квартиры, которую Чарген всегда считала очень просторной. Обстановка тоже впечатляла роскошью, но без такого обилия золота и хрусталя, как в холле, и на новом месте мошенница осматривалась с облегчением. Дверь номера открывалась в пышную гостиную-столовую, оттуда можно было попасть ещё в одну гостиную, на этот раз совмещённую с гардеробной. Две двери по левой стороне вели в отдельные спальни, каждая со своей ванной, и Чара почти искренне возжелала расцеловать Ралевича за такой выбор. Справа дверь имелась всего одна, и вела она в кабинет. Вновь посоветовав жене отдыхать, муж со своим родственником заперся именно там.

Чара попросила чаю и осталась во второй гостиной наблюдать, как немолодая горничная раскладывала их багаж. Конечно, с куда большим удовольствием и пользой она бы послушала, что происходит за закрытой дверью и о чём говорят мужчины, но увы, оставалось лишь терзаться догадками и делать вид, что ей это неинтересно.