Кровь над светлой гаванью (ЛП) - Ванг М.Л.

Брингхэм отложил ручку.

— Она будет винить себя.

— Ну так скажите ей, чтобы не была к себе слишком строга, — Сиона снова встретилась с ним взглядом, и на этот раз удержала его. — Она не виновата в том, какой я стала. Как и вы, Архимаг.

— Не уверен, что могу с этим согласиться, особенно учитывая, что, как ты сама заметила, я сознательно привел тебя в Магистериум...

— Но вы уже сказали это, Архимаг. В день экзамена вы велели мне не позволять людям приписывать мой успех ни вам, ни кому-либо другому. Ну так это касается и вины, верно? За свои поступки вы несете свою вину — а это, поверьте, уже достаточно для одной души. А мои поступки — мои.

— У тебя никогда не было отца, — тихо сказал Брингхэм.

— Это тут к чему?

— Думаю, ты всегда таила злость за то, что осталась на попечении двух работающих женщин, когда твоя мать должна была учить тебя быть леди, а отец — показывать тебе, как устроен мир.

На мгновение Сиона могла лишь качать головой, ошеломленная собственной яростью.

Архимаг Брингхэм не знал, что ее настоящий отец — Перрамис. Она лишь говорила ему, что ее отец был богатым человеком, который ее отверг. И это было сказано в глубоком доверии, с негласным условием, что Брингхэм никогда не поднимет эту тему — тем более не станет использовать это против нее.

— Я должен был понять, — сказал Архимаг Брингхэм. — В отсутствии отца твой гнев мог обернуться против Магистериума, против меня.

Вот оно — то, что окончательно вывело Сиону из себя: слушать, как Архимаг Брингхэм пытается поставить ей диагноз, будто тот идиот-алхимик, объясняя все отсутствием мужского влияния.

— Дело не в вас! — взорвалась она так резко, что Брингхэм отпрянул, инстинктивно потянувшись к посоху. — Все это не о вас, Архимаг! Не о моем отце! И даже не о Боге!

— А о чем тогда, Сиона?

— Это обо мне.

— О тебе?

— Тиран оказался в этом отвратительном, безысходном положении потому, что такие люди, как Леон и Фаэн, как вы, позволили жадности и самолюбию вытеснить все прочие ценности. Вы переделали реальность в сказку, где вы в центре, все под вас, все — ваше. Ну что ж, эта часть истории — только обо мне.

Все, что Альба и Томил когда-либо говорили о Сионе, было правдой. Она больше не могла отрицать это, не будет и пытаться. Потому что в этом она отличалась от Брингхэма. Она не была трусихой.

— Раскрытие Иного мира было моим решением, работа, которая сделала это возможным — моя. И вы не имеете права приписывать себе ни вину, ни заслуги. Вы должны понять: вы ничего не могли сделать, чтобы меня остановить. Я говорю это вам. Я говорю это тете Винни. И я скажу это Совету завтра утром.

Она снова оказалась на краю карниза своего окна в первую ночь после того, как узнала правду. Это движение, манящее вперед, никогда не покидало ее тело. Она поняла, что на самом деле никогда не передумывала прыгать с края — лишь передумала насчет длины пути.

— Значит, ты действительно не жалеешь о том, что сделала? — спросил Брингхэм, по-прежнему с надломом в голосе. — Ты хотела, чтобы все это произошло?

— Нет, — ответила Сиона. — Я не хотела… — она сглотнула. — Я не хотела, чтобы страдали невинные жители Тирана. Но этот кошмар снаружи, — она махнула рукой в сторону нарастающих звуков хаоса за воротами, — был неизбежной судьбой прогнившего города, построенного на лжи.

— Не говори так! — голос Брингхэма впервые за время их разговора поднялся. — Я знаю, тебе больно, Сиона, но не перечеркивай все, чего достиг Тиран, из-за одной темной правды, — сказал он, как будто эта правда не подрывала все, чем Тиран притворялся. — Ты… ты инноватор, Сиона. Независимо от источника магической энергии, ты должна уважать то, что мы построили! Саму грандиозность и видение этого города. Ты должна!

И Сиона ощутила дикое удовлетворение. Великий Архимаг Брингхэм все еще жаждал ее восхищения — нуждался в нем, как отец в восхищении ребенка. А значит, она могла его ранить сильнее, чем он ранил ее. Она могла отвергнуть его.

— Я уважаю настоящие инновации, а не воровство. Тиранская магия основана на украденных текстах, и все после этого строилось на украденной жизненной силе. Что из этого действительно наше? Чем мы по праву можем гордиться?

Черт. Голос дрожал. Конечно, это лезвие резало с двух сторон. Конечно, разбивая собственное отражение, она оставляла осколки в собственной плоти.

— Все было украдено самым подлым, лживым способом. И это все равно вернулось бы, чтобы нас настигнуть — если не через мои заклинания, то иным путем.

Снаружи раздался грохот. Ворота рухнули.

Ругаясь сквозь зубы, Брингхэм схватил посох и поднялся.

— Подождите! — Сиона вскочила и бросилась за ним через две пары двустворчатых дверей на просторный балкон. Внизу, Квены с палками и ломами хлынули на территорию и поднимались по склону к особняку.

Брингхэм поднял посох.

— Не надо! — крикнула Сиона. — Архимаг, не причиняйте им вреда!

— Я сделаю все необходимое, чтобы защитить тебя, — сказал Брингхэм. Все еще играя в спасителя. Все еще делая вид, будто не провел ночь, калеча женщин и детей, которые едва ли представляли для него угрозу.

— Мне не нужна ваша защита! Слышите меня? Вы понимаете? Если вы причините боль кому-то из людей внизу — это будет ради вас, а не ради меня.

— Не будь глупой, Фрейнан, — сказал Брингхэм, беря Сиону за плечи, словно она была непослушным ребенком, и толкая ее обратно внутрь. — Останься здесь, тут безопасно.

С руками Архимага на ней — притворно нежными, но с хваткой, от которой наверняка останутся синяки, Сиона впервые ясно увидела то, что до этого только мельком улавливала всю жизнь, но так и не осознавала до конца. Она увидела Тиран — не как хорошее место с отдельными несправедливостями, а как единый уродливый механизм, о котором пытался рассказать ей Томил.

Вот он, в хватке Брингхэма, — клетка, удерживающая женщин внутри, делающая их испуганными, делающая их маленькими. Вот он, в его внушительной фигуре — барьер, отгораживающий Квен от изобилия, перекачивающий их жизни и доводящий их до голодных орд. Клетка и барьер были не разными структурами. Они были частями одной и той же машины, отлитой и выкованной ради одной единой цели.

Квены были опасными, когда нужно было ужесточить контроль над тиранийскими женщинами. Тиранийские женщины были беспомощными дамами, когда нужно было ужесточить контроль над Квенами. Все они были беспомощными детьми, когда нужно было отказать им в доступе к силе — и именно это отсутствие силы делало их беспомощными, превращало в чудовищ, подчиняло доброжелательному тиранийцу, который спасал их от их же недостатков. Каждое шестеренка прокручивалась в соседнюю в этой системе по изматыванию душ, созданной для поддержания мужчин, которые назвали эти детали: дама, дьявол, слуга и жена.

Сияющий, как Леон, Брингхэм повернулся, чтобы сыграть свою роль победителя тьмы — и Сиона выбежала за ним на балкон.

С логической точки зрения, бросаться на Архимага было полным безумием. Сиона никогда не была физически сильной. Она даже не могла оттолкнуть изможденного от недосыпа Клеона Ренторна, чтобы защитить свое достоинство, а Брингхэм был куда более грозной фигурой. Но когда она вцепилась в посох и потянула его на себя, она поняла, что дело не в победе в схватке. Речь была даже не о защите Квенов внизу.

Ярость копилась в Сионе с самого момента, как Брингхэм забрал ее из тюрьмы — все это время он сохранял ту же защитную, добрую маску, даже когда крошил Квенов вокруг. Сиона всего лишь раз хотела увидеть, как эта доброта сломается. Хотела честности от человека, который утверждал, что так сильно о ней заботится. Хотела увидеть его настоящего, без маски.

— Сиона, прекрати! — голос Брингхэма напрягся, пока он пытался вырвать посох, не навредив ей.

— Нет! — она тянула проводник изо всех сил.

— Я должен защитить тебя!

Сиона бы рассмеялась, если бы не была полностью сосредоточена на борьбе. Единственное, что он защищал — это свою фантазию о том, что он хороший человек. Она не позволит ему сохранить ее.