Проклятая драконом (ЛП) - Кова Элис

Связанных, их заставляют подняться. И хотя на их лицах написано вынужденное смирение, я вижу, как напрягаются мышцы на руках Лукана — он проверяет путы на прочность. Рыцари Милосердия толкают их вперёд, бросая на меня холодные, настороженные взгляды.

Я остаюсь наедине с викарием, который теперь взирает на меня, точно мстительный бог, взвешивающий мою судьбу. Он протягивает костлявую руку и обхватывает мою щеку. Его прикосновение холодное и сухое; в нём не больше жизни, чем в той голове дракона в ямах разделки. Я борюсь с желанием вздрогнуть и отстраниться.

— Идём, — шепчет он. — Навстречу твоему предназначению.

Он хватает меня за локоть, точно гнусный жених, ведущий невольную невесту под венец, и выводит прочь из Шпиля Милосердия.

Глава 64

Меня выворачивает от одного прикосновения викария. Стоит ему коснуться меня, и я едва не опорожняю желудок прямо на его туфли. Каждый шаг даётся с боем: его хватка на моём локте не ослабевает ни на мгновение.

Мир вокруг расплывается в мешанину из красок, теней, гладких стен и драконьих бра. Я не могу ни на чём сосредоточиться, когда он так близко. Когда он меня трогает. Я кожей чувствую его близость. Его удушающее присутствие заставляет меня содрогаться от отвращения.

Дыши, — приказываю я себе. — Дыши и держи голову выше.

Мы доходим до каретного сарая, выходящего на улицы Вингуарда. Так странно видеть город с мостовой после недель, проведённых за созерцанием его с высоты монастыря. Нас ждут две богато украшенные кареты: их лакированные бока сверкают — привычно и безупречно, как и всегда.

Эти штуки никогда не появляются, если происходит что-то хорошее.

— Возрождённая Валора — со мной, — распоряжается викарий Дариус. — Мой сын тоже. — Слово «сын» он выплевывает с ноткой брезгливости. — Остальных — в карету следом.

Количество Рыцарей Милосердия вокруг нас удвоилось. Теперь у них в руках ещё и арбалеты. Посыл ясен: беги — и умрёшь.

Викарий подводит меня к дверце кареты, ни на секунду не убирая руки. — После вас. — Эта вежливость — чистое издевательство.

Я забираюсь внутрь и мгновенно забиваюсь в самый дальний угол. Облегчение от того, что физический контакт разорван, настолько велико, что я практически валюсь на сиденье, вжимаясь в мягкий бархат. Карета тесная, и мне нужен каждый дюйм дистанции, который я могу отвоевать. К моему удивлению и радости, викарий не следует за мной немедленно; вместо этого он выкрикивает дополнительные приказы — вероятно, кучеру, судя по тому, как покачивается экипаж.

Следом рыцарь заталкивает внутрь Лукана.

Он садится рядом, и наступает миг, когда мы остаёмся только вдвоём. Викарий всё ещё там, по ту сторону полуприкрытой дверцы, вместе с небольшой армией Рыцарей Милосердия. Но я не обращаю на них внимания. Всё, что я вижу — это Лукан, его взгляд, прикованный к моему. Он слегка поворачивается ко мне лицом.

Сердце пускается вскачь, и внезапно вся моя злость испаряется. Я не хочу этого терять. Что бы там ни было между нами. Пусть всё запутано и странно… это реально. Это моё. И это — одно из последнего, что у меня осталось.

— Я вытащу нас отсюда, — выдыхает он так тихо, что даже в тесноте кареты мне приходится напрягать слух. — Ты уже спасла меня однажды. Теперь мой черёд.

— Лукан, пожалуйста… — начинаю я, голос срывается.

— Он не получит твою силу. Он не получит тебя. — В этом заявлении столько яростной защиты, что у меня перехватывает дыхание.

Я тяжело сглатываю, слова с трудом прорываются сквозь комок в горле. Всё, что я могу сказать в ответ: — Я не хочу, чтобы он причинил тебе боль.

— Даже после того, как я тебя предал? — Он не шевелится. Он так напряжён — должно быть, заставляет себя не тянуться ко мне. Я почти чувствую, как его рука скользит по моей щеке, словно стирая след от оскверняющего прикосновения викария.

Драконьим пламенем выжженные бездны, как бы я хотела, чтобы он меня коснулся.

— Мне больно, я злюсь… И я могла бы возненавидеть тебя за это. Наверное, стоит. Но это не значит, что я хочу твоей смерти.

— Ты меня ненавидишь? — в вопросе сквозит отчаяние.

— Ненавижу? Конечно, нет. — Я изучаю его лицо, словно сигил. Хочу запомнить его в совершенстве, сколько бы времени мне ни осталось. — Лукан, я…

Слова испаряются на языке. Любое понятие, которое приходит на ум, кажется недостаточным, неполным — или и то, и другое сразу. Как назвать это чувство, проросшее, словно надежда, посреди выжженной Скверной пустоши? Моё сердце будто сошло с карты всего изведанного и устремилось прямиком в неизведанные земли.

Какое слово для этого подобрать?

Это не любовь. Пока нет… Любовь — это нечто большее. По крайней мере, я так её себе представляю.

Это чувство — как бутон. Возможность. Хрупкая и драгоценная. Когда-нибудь это могло бы стать любовью. Могло бы — после всех извинений, объяснений и прощения с обеих сторон… Наверное, это стало бы любовью, будь у нас время.

— Ты? — Лукан замер в ожидании моей неоконченной мысли.

Сердце щемит. Оно не замирает и не трепещет. Оно просто болит в своей тоске по нему.

Но времени нет. Викарий забирается в карету, Лукан отстраняется и устраивается на сиденье. Дверца закрывается, и со вспышкой Эфиросвета карета дёргается вперёд. Единственный звук — скрежет колёс по гравию.

Викарий наконец прерывает тишину театральным вздохом. — Должен признать, это… разочаровывает. Я столько вложил в вас обоих. — У него тон любящего отца, а не монстра, которым — мы оба знаем — он является.

Я едва не бросаюсь на него. Почти невозможно удержаться и не сомкнуть пальцы на этой его жилистой шее, сжимая до тех пор, пока он не перестанет дышать.

— У вас обоих был такой потенциал. Ты, моя Возрождённая Валора, — его взгляд переходит с меня на Лукана, — и ты. Ты должен был стать моим преемником. Когда бы я вознёсся, ты возглавил бы Крид — мою армию, стал бы моей земной дланью.

— Я лучше умру. — Перед нами тот Лукан, которого я видела в Трибунале. Человек, который презирает викария. Который пять лет прикусывал язык. Который раз за разом играл свою роль, даже когда совершал собственные ходы в тени.

— Это будет устроено. — Викарий улыбается, его глаза блестят безумной жестокостью.

Карета останавливается. Путь от Шпиля Милосердия до Великой часовни недолог. Экипаж ещё не перестал раскачиваться, когда дверца распахивается.

Викарий выходит и протягивает мне руку. — Идём. Пора встретить свою судьбу.

Желание ударить по этой руке становится почти невыносимым.

— Если только тебе больше не дороги их жизни? — зловеще и тихо роняет викарий.

Я оглядываюсь на Лукана: он сидит неподвижно, лицо нечитаемо. Минуту назад он был полон надежды, обещал вытащить нас. Теперь он в такой же ловушке, как и я.

Я вкладываю руку в ладонь викария, борясь с подступающей к горлу желчью. Он помогает мне выйти из кареты, и две шеренги ожидающих куратов ведут нас в Главную часовню Милосердия. Голова идёт кругом: каждая фибра моего тела отвергает то, что грядёт. Отвергает саму мысль о том, что я нахожусь во власти викария Дариуса.

Над землёй часовня технически всего в один этаж, но её крыша дерзко взмывает ввысь — выше четырёх этажей. Каждый остроконечный шпиль пронзает изваяние дракона, чьи пасти застыли в мучительном оскале. Каменные люди в доспехах Рыцарей Милосердия карабкаются по стенам, вскидывают арбалеты и насаживают драконов на копья из резных молний и стали.

— Держать по два кинжала у горла каждого. Если хоть один из них посмотрит не в ту сторону — убить, — инструктирует Рыцарей Милосердия викарий Дариус. Пию, Дазни, Майлу и Эмбер выводят из второй кареты; они следуют позади, пока меня конвоируют мимо двух рядов молящихся куратов на площади перед часовней.

Никогда прежде Главная часовня не была такой пустой. Здесь нет никого, кто бы произносил молитвы. Нет куратов, совершающих обряды. Нет подношений перед статуей Валора.