Ртуть - Харт Калли

Я бросилась бежать, не успев обдумать дальнейшие действия. Дома́ по сторонам улицы замелькали быстрее, слились в две пестрые ленты на краях поля зрения. Сердце выбивало хаотичную дробь. Страх кислотой прожигал внутренности.

Вдруг за спиной оглушительно залязгал металл – этот грохот возник словно из ниоткуда.

– Держите ее! Хватайте девку! – заорали позади.

За мной гнались гвардейцы. Сколько их там? Пятеро? Десяток? Я решилась кинуть взгляд через плечо, но увидела лишь сплошную, сверкающую, ослепительную стену из золота. От топота тяжелых сапог заложило уши.

«О боги, Сейрис, беги! Беги, мать твою!» – закружилась в голове паническая мысль.

Я подгоняла себя изо всех сил. Надо было ускориться. Если меня поймают, все будет кончено – и для меня, и для Хейдена.

Еще один жуткий, мучительный крик заставил мое сердце замереть, но я запустила его снова: этот насос должен был толкать меня вперед. Я не могла позволить толпе золотых ублюдков затоптать меня на моих же улицах. Я, мать их, категорически возражала против такой смерти.

Обитатели Третьего сектора ахали, шарахались в стороны, ругались мне вслед, когда я сбивала их с ног на бегу. Гвардейцы орали приказы, требовали меня задержать, но никто не послушался, ни один человек. Меня здесь знали. Люди, которых я расталкивала, относились ко мне снисходительно, потому что любили мою мать. Многие при этом меня терпеть не могли, потому что я была вечным источником неприятностей и занозой в коллективной заднице, но гвардейцев тут ненавидели больше.

Легкие горели огнем, мышцы ныли, просили пощады, тем не менее я бежала все быстрее, выбиваясь из сил. Двойняшки дышали жаром с небес, обдавая улицы бледным золотистым сиянием, и когда я уже стремительно приближалась к таверне «Мираж» с ее чердаком – в отчаянной надежде, что там нет моего брата, – мне казалось, что вокруг того светила, что побольше, мерцает странная голубоватая корона.

Если Хейден не прохлопал ушами все на свете, он должен был услышать о том, что гвардия королевы Мадры наводнила Третий сектор, и не мог не увидеть наступление золотых латников. Но тут оставалось только надеяться. Особой наблюдательностью мой братец не отличался и в лучшие времена, а сегодня к тому же Кэррион вывел его из душевного равновесия. Возможно, сейчас Хейден с головой ушел в свои переживания – сокрушается о проигранных деньгах и красном шарфе, не замечая ничего вокруг.

Я стянула собственный шарф, закрывавший нижнюю половину лица, и вдохнула воздух полной грудью. Не воздух – пригоршню искрящихся песчинок, взметнувшихся из-под ног, когда я огибала прилавок с жареными клецками на углу улицы Жаворонков.

– Стоять! Не двигаться!

Я резко затормозила, проскользив по песку. Потому что ужас обрушился на меня ледяной волной. Ужас гигантскими стальными пальцами сжал мои ребра до хруста, когда я увидела, что происходит на маленькой площади перед таверной «Мираж». Столько золота на небольшом пятачке я не могла себе даже вообразить. Ослепительные сполохи света прокатывались по наплечникам, панцирям, наручам, сливались вокруг них в сплошную сверкающую, золотисто-белую сферу, сияние которой выжигало роговицу. Перед глазами плыли искры и темные пятна, но я упорно скользила взглядом по воинам в золотых доспехах, пытаясь их пересчитать. А впрочем, какой в этом прок? Одного гвардейца я бы одолела. У меня были неплохие перспективы ускользнуть от двоих. Но против троих уже не оставалось ни единого шанса. В фаланге – тесно сомкнутом строю латников, – стоявшей перед таверной «Мираж», было куда больше трех гвардейцев королевы Мадры. Как минимум три десятка явились сюда в полном боевом облачении. Мечи были обнажены, полированные золотые щиты подняты и выставлены вперед, образуя непробиваемую стену. Между цельными пластинами доспехов на ногах и руках у каждого искрилось золотое кольчужное полотно. Нижнюю часть лиц прикрывали кипенно-белые полотняные маски, плотные, надежно защищавшие от песка. Прищуренные глаза над масками горели лютой ненавистью, и взгляды их были обращены на моего брата.

– Нет… Нет-нет-нет… – зашептала я. Этого не должно было случиться. Просто не должно. Мне следовало тихонько отнести золотую рукавицу в мастерскую и припрятать в укромном уголке, не привлекая к себе внимания. Хейден не имел права даже узнать о ее существовании, не то что взять в руки, сопливый олух. Но…

Если бы он не полез играть в карты с Кэррионом…

Если бы послушал меня и остался во дворе «Дома Калы»…

Если бы не заглянул в растреклятую сумку…

Нет, я могла сколько угодно искать себе оправдания и упрекать Хейдена в том, что он сам угодил в смертельную ловушку, – у меня все равно сдавило горло от чувства вины так, что стало невозможно дышать. Это я сбежала с гвардейской рукавицей, после того как меня поймали на мелкой краже. Это я решила, что стащить крошечный кусочек железа с рыночного прилавка в Ступице – дело, сто́ящее риска, а уж кованое золото – и подавно. А теперь целый отряд гвардейцев собирается убить Хейдена. Исключительно по моей вине.

Хейден пятился от латников и остро наточенных мечей в их руках. Он продолжил бы отступать и дальше, но уперся спиной в стену таверны. Мой брат небрежно держал за крагу латную рукавицу, которая выдавала его за милю. За десять миль. Страх отражался на лице сигнальным огнем.

– Стой, где стоишь, крыса! – рявкнул гвардеец в середине фаланги.

Все латники как один качнулись вперед, одновременно топнув сапогами с полированными золотыми пластинами в песок. Все смотрели поверх масок на моего брата с неколебимой уверенностью в том, что он виновен, и уверенность их была почерпнута из единого источника общей ненависти. Они ненавидели стоявшего перед ними мальчишку за его выцветшую под солнцами старую одежду, за грязную кожу, за темные круги под запавшими глазами. Но больше всего они ненавидели Хейдена за то, что каждый из них мог бы сейчас стоять на его месте. Потому что место каждого в этом городе определялось прихотью судьбы, и только. По счастливой случайности деды и бабки золотых латников оказались в свое время в кварталах, расположенных ближе к Ступице и оттого получивших более высокий статус, иначе этих парней не приняли бы в королевскую гвардию. Нашим с Хейденом дедам и бабкам не повезло, в результате мы с ним родились в чумном секторе, самом грязном городском районе, население которого Мадра надеялась заморить голодом или дождаться, пока мы соизволим передо́хнуть от болезней.

Все здесь зависело от удачи или ее отсутствия. А удача – дама капризная.

– Часть гвардейского доспеха у тебя в руке – собственность королевы! – крикнул командир отряда. – Брось ее мне или умрешь на месте!

Хейден, округлив глаза, уставился на рукавицу так, будто только сейчас понял, что держит ее за крагу. Он перехватил пластинчатую конструкцию поудобнее и попытался сглотнуть – на худой шее нервно дернулся кадык.

Если он отдаст рукавицу, гвардейцы закуют его в цепи, отволокут во дворец и никто никогда его больше не увидит. Если не отдаст, изрубят на куски прямо здесь. Каждое из этих заточенных, полыхающих солнечными бликами лезвий найдет свой участок живой плоти, и песок окрасится алым, а я снова буду стоять, глядя, как умирает дорогой мне человек. Вариантов спастись для Хейдена не было. И я знала, что не переживу очередную потерю.

Гвардейский капитан сделал несколько шагов, и латники последовали за ним всей фалангой – как будто ослепительный золотой зверь прянул вперед и замер на коротком поводке. Хейден вжался спиной в стену таверны. За грязными окнами на фасаде показались лица завсегдатаев, которые наслаждались вечерним стаканчиком горячительного, когда гвардия королевы Мадры наводнила сектор, – показались и тотчас исчезли, ужаснувшись тому, что творится на улице. Хейден заозирался, жадно высматривая пути к отступлению. А их не было. Ни единого. Тогда его взгляд остановился на мне, стоявшей в двух десятках шагов, и на чумазом лице отразилось облегчение.

Ведь я была рядом.