Мистер Невыносимость 2 – Бездна в нас - Граф К.

Бывали моменты, когда я чувствовала себя абсолютно беспомощной, и спросить совета было не у кого. Я отрабатывала две смены подряд. Когда не было наплыва пациентов, сидела как проклятая и изучала детские болезни. В выходные я спала и снова училась. Раз в две недели выкраивала день и наведывалась к Аннете, а та всё ворчала, что меня эксплуатируют и я себя загоняю, будто бы забыла, как сказала, что из меня получится хороший детский врач. Впрочем, это объяснимо. Она так и не избавилась от пристрастия читать любовные романы и смотреть бестолковые сериалы. Аннета слишком романтизировала профессию врача. У неё было довольно смутное представление о том, сколько на самом деле отнимает эта работа.

Через несколько месяцев мне стало полегче, а к Рождеству я окончательно прижилась. Освоив основные моменты, я втянулась. Многое стало рутиной, хотя дел, увы, меньше не становилось.

Когда я перешла на отделение нефрологии[1], то «приобрела» постоянную головную боль по имени Виктория. У моей тринадцатилетней пациентки был на редкость непростой характер, но она мне нравилась.

Виктория страдала серьёзным заболеванием почек. Ей приходилось почти всё время проводить в больнице. Бедняжка уже не один год стояла в очереди на трансплантацию. Постоянный диализ был для неё жизненно необходим, пока не найдётся подходящий донор.

Виктория казалась старше своих лет. Не внешне – духовно. Я часто наблюдала такой феномен у тяжело больных пациентов. Они словно торопятся жить – гонятся за временем, которого у них нет. Каждая минута, любая мелочь – самый ценный подарок. Это не всегда доступно пониманию здорового человека. Такие дети не перестают мечтать и надеяться, даже когда ситуация почти безнадёжна.

Но Виктория немного отличалась. Она всегда делала равнодушное лицо, но я знала: она хочет жить. Эта девочка терпеть не могла жалость к себе, и поэтому инстинктивно отталкивала людей. Хотя, пожалуй, это была не единственная её проблема. Она, как и я, плохо умела сближаться с другими и налаживать контакт. Из-за болезни она не ходила в школу, и друзей у неё не было. На отделении Виктория вечно ходила с тусклой, хмурой миной. Этим она и отпугивала всех от себя.

Как бы то ни было, я и оглянуться не успела, как к этой девочке у меня выработалось особое отношение. Я часто заглядывала к ней, хотя наши разговоры сложно было назвать душевными.

На Рождество мне выпала вечерняя смена. Такое нередко случалось и раньше. Cотрудники с семьями и детьми освобождались от работы в праздничные дни. Я особо не возмущалась: за такие дежурства платили вдвое больше. Но в этот раз всё же немного расстроилась. Теперь, когда я снова далеко от сестры, одиночество в праздники ощущалось особенно остро.

Чтобы прогнать тоску, накануне Рождества я испекла пирог и взяла его с собой в больницу. Детей, которые не нуждались в круглосуточной интенсивной терапии, на праздники разобрали по домам родители. Отделение почти опустело, и к вечеру стало тихо и спокойно. Конечно, всё могло в любой момент измениться. Тишина в больнице бывает обманчива. Но я надеялась, что ночь пройдёт без происшествий.

Когда закончила обход, направилась с пирогом в палату Виктории. Я заранее решила, что составлю ей компанию.

Она сидела на кровати у окна и пристально всматривалась в тёмное тусклое небо, словно там было написано что-то важное.

– Привет! – бодро поздоровалась я. – Одна веселишься? А где соседка?

Виктория обернулась и уныло посмотрела на меня:

– Дома, наверное. Где и все. Зачем спрашиваешь, если и так знаешь?

Мы уже давно перешли на «ты». Неформальное общение – обычная практика в детской больнице.

Я неловко улыбнулась. Конечно, я знала, кто из пациентов остался, а кто – нет. Но с чего-то же надо было начать разговор.

– Я тут принесла кое-что, – сменила я тему и поставила на стол пирог. – Пойдём, сделаем чай и отметим праздник!

– Доктор, зачем ты это притащила? – Виктория посмотрела тяжёлым взглядом сперва на выпечку, потом на меня. – Я не хочу ничего отмечать. Да и нечего. День как день, не понимаю, чего все суетятся. Ненавижу Рождество.

Она надула губы и снова уставилась в окно. Я напряжённо вздохнула. Хоть бы раз получилось пробраться сквозь её защитный панцирь. Но, по правде говоря, мне это ещё ни разу не удавалось. Её лицо всегда оставалось мрачным. Я ни разу не видела, чтобы она кому-то улыбнулась. Но сдаваться я не собиралась.

– Не занудничай! Поднимайся давай. Хватит киснуть!

Я подошла и взяла её за локоть, чтобы помочь встать, но она резко выдернула руку и окинула меня диким, возмущённым взглядом.

– Тебе что, заняться больше нечем?! Когда ты уже отстанешь со своей дурацкой заботой! Она мне не нужна! Проваливай! Мне от тебя ничего не надо! Ни от кого не надо!

Виктория забилась в угол. В её глазах стояли слёзы, губы дрожали. Она вновь упрямо уставилась в окно.

Я молча проглотила обидные слова и села на край её кровати. У меня была догадка, почему она ведёт себя так грубо.

– Они сегодня не приехали, да? – спросила я прямо.

– Нет, не приехали, – честно ответила она.

Виктория была сиротой – момент, который делал нас похожими. Я не могла смотреть на неё равнодушно, зная, какое одиночество ей приходится переживать. Но, в отличие от неё, у меня хотя бы есть сестра, а у Виктории – никого. И, к сожалению, в её детстве нет светлых воспоминаний. Мать была наркоманкой, а отец неизвестен. Бабушка по материнской линии страдает слабоумием и живёт в доме престарелых. Виктория стала свидетельницей смерти своей матери. Эту ужасную историю в больнице знают все, но стараются не произносить вслух. К Вики до сих пор регулярно приходит психолог. Я удивляюсь и одновременно восхищаюсь силой её духа. На долю этого ребёнка выпало столько страданий, и она всё ещё держится. К сожалению, отношения с нынешними опекунами у Виктории тоже не складываются. Она слишком часто находится в больнице, поэтому не привязана к ним. Они живут довольно далеко и навещают её редко. За все месяцы, что я проработала в отделении, я видела их всего несколько раз. Я не хотела жалеть эту девочку, но в душе всё равно жалела. Судьба обошлась с ней жестоко. Очень жестоко!

– Пошли, сделаем чаю, – тихо настояла я. – Не хочется пить и есть в одиночестве. И тебе ведь тоже, правда?

Она робко посмотрела на меня, а потом молча встала и поплелась следом. Так же молча мы поставили чайник в комнате отдыха медсестёр, взяли заварку и чашки, потом вернулись в палату. Я разрезала пирог. Мы сели и начали есть.

– Вкусно, – призналась она. – Спасибо. Сама сделала?

– Угу, – кивнула я, прожёвывая кусок.

– Никогда бы не подумала, что ты умеешь готовить.

– Почему? – удивилась я.

– Ну… ты же вроде как из тех женщин, карьеристок-феминисток, – выдала она прямо в лоб. Я чуть не поперхнулась.

– Вот спасибо за такую оценку! – заметила я с сарказмом. – Вообще-то я никогда не была феминисткой. Работаю много, потому что люблю свою работу.

Виктория взяла второй кусок пирога, откусила его и пробурчала с набитым ртом:

– Значит, тебе тоже некуда идти. Как и мне. Какой нормальный человек будет торчать в этом месте круглые сутки по доброй воле, даже если ему нравится работа?

Логика этой задавалы ставила меня в тупик. Часто я просто не знала, как реагировать на её слова.

– В каком-то смысле ты права, – призналась я, переваривая её обвинение, – но, надеюсь, так будет не всегда. Одиночество – состояние проходящее. И ты, когда поправишься, заживёшь другой жизнью: вернёшься к приёмным родителям, пойдёшь в школу, найдёшь друзей.

Виктория отпила чай, поставила стакан на стол, сложила руки в замок и уставилась на них.

– Вот же ты наивная, доктор. А вроде взрослый человек. Хотя… может, ты просто снова пытаешься меня утешить. Зачем ты это делаешь? Ты ведь знаешь, что для меня всё кончено. Какой смысл жить пустыми надеждами, если уже сейчас ничего нет? Мне совсем недолго осталось. Я это знаю и чувствую.