Зараза, которую я ненавижу (СИ) - Иванова Ксюша

— Я обижусь на вас! Это все-таки день рождения! Давайте хотя бы с шампанского начнём. Наливайте!

— Ладно, — соглашаюсь я.

— И мне! И мне! — кричит малышка, протягивая в мою сторону свою чашечку. — Я тоже хочу чин-чин!

— Тебе рано ещё, — отрезает Яська. — Я тебе сока налью. Им тоже можно сделать чин-чин.

И вот мы сидим за столом. На нём всё просто, но красиво и вкусно. Несколько блюд в итальянском стиле — я помню, что эта кухня нравилась Ясе, она несколько лет детства прожила в семье матери, в Италии. Лазанья, баклажаны под сыром, пицца, которую уплетает Розочка.

Я подливаю девушкам. Старушка задаёт вопросы. Они всё более и более каверзные, а я всё больше убеждаюсь, что она в курсе наших давних отношений с Заразой.

Сам делаю вид, что пью.

Но на это уже никто внимания не обращает.

Розочка, поев, убегает в свою комнату.

Старушка «набирает обороты»:

— А как вы относитесь к детям?

Ну, как я к детям могу относиться, если у меня их никогда не было?

— Нормально отношусь. Ничего против детей не имею. Своих не имею тоже.

Старушка бросает короткий взгляд на Ясю, которая без аппетита ковыряется в своей тарелке.

— Вы уже не очень молоды, а детей нет. Как же так?

— Не встретилась нужная женщина.

— А вот если вы с Ясей решите жить вместе, то как вы поступите с Розочкой?

Так далеко я не заглядывал.

Мы и с Яськой пока ни на шаг не сдвинулись в этом направлении.

Да и куда сдвигаться, если у меня анамнез такой, что не дай Бог никому!

А я уже однажды женился на женщине с дочкой…

Так чего я хочу?

На моё колено внезапно ложится Яськина рука.

От неожиданности дергаюсь не меньше, чем там, в ведьмином домике. Смотрю на неё сбоку. Но она делает вид, что ест. На лице полнейшее безразличие.

Меня бросает в жар.

Ладошка скользит по штанине вверх.

Член встаёт. Хочется поерзать, устраивая его поудобнее. Но я боюсь тупо спугнуть эту ручку!

Я не думаю, с чего бы это она вдруг! Я думаю только о том, что не хочу, чтобы она прекращала!

А ещё больше мне хочется встать и увести её в комнату. И… Нет! Я хочу увезти её отсюда в гостиницу — куда угодно! Я так её хочу, что приходится сцепить зубы, чтобы просто не накинуться сейчас, при старушке!

Где-то за пределами кухни звонит телефон.

Розочка кричит:

— Валюша, скорее!

Старушка ловко выворачивает на своей коляске из-за стола и уезжает!

— Я покину вас ненадолго. Это мой старинный друг вспомнил, что у Валюши сегодня день варенья…

Да-да! Покиньте! И лучше там задержаться на часок, пока я…

Разворачиваю Яську к себе. У неё глаза пьяные.

И я, честно, рад такому эффекту от шампанского. Она и раньше так реагировала на спиртное.

— Хочешь, Я расскажу тебе, зачем ты здесь? — говорит он, провокационно прикусывая губку.

— Потом. Расскажешь мне потом всё, что пожелаешь! А сейчас у нас слишком мало времени!

Встаю и утягиваю её за руку из-за стола.

И она подчиняется!

Заходим в комнату. За руку. Как влюблённые.

А я такой и есть!

Меня размазывает от её неожиданной податливости. А ещё больше от понимания, что это — ОНА! Что я, наконец-то, с нею!

Прижимаю её к стене своим телом.

Она поднимает вверх руки. И чуть-чуть извивается, словно танцует под слышимую только ей одной музыку. Это так красиво. И чувственно. И охрененно.

И я так её хочу!

Задыхаюсь от переполняющих меня эмоций!

У меня в жизни пиздец полный. А я сейчас счастлив, как никогда!

Мне очень хочется, чтобы она опустила руки на мои плечи. Я за это готов отдать душу! Сама обняла. Сама поцеловала.

Когда-то так бы и было!

Но сейчас, конечно, я ждать не могу. Не стану!

Со стоном целую в шейку.

— А я знаю, чего тебе надо!

Чувствую её — напряжённую, застывшую.

Ой, вот только не надо мне выдумывать тут!

Я и сам в этом во всём толком не разобрался ещё.

— Ребёнка у меня отобрать хочешь…

Что?

24 глава

Глоток шампанского, конечно, не виноват. Это что-то другое приходом ударяет в голову.

Мне хочется спросить «Зачем мне ребёнка отбирать?»

Но я прикусываю язык.

Она пьяна.

Неожиданно. От пары бокалов.

Мозг отказывается верить очевидным вещам.

Воронец, да тут же всё, как на ладони вообще! Не тупи.

И я произношу ЭТО ещё до того как мозг осознаёт:

— Роза — моя дочка?

И если да, Зараза, то тебе пиздец! Поверь мне.

Её ресницы согласно опускаются. Но голова крутится из стороны в сторону, отрицая очевидный факт.

— Лгунья! — чувствую, как во мне снова закручивается вихрь злости, даже, скорее, ярости к ней. — Ты… Да как ты посмела! Ты скрыла от меня ребёнка!

Не знаю, что она там себе придумывает. Но, вероятно, доходит, что я только сейчас узнал правду и то, по её глупой оговорке.

— Нет-нет, — молниеносно врёт, пытаясь заискивающе заглянуть в глаза. — Конечно, она не твоя! Когда мы расстались, я вернулась к отцу в табор. Он выдал меня за цыгана. Я родила Розочку. А потом… Потом муж умер. А я ушла, чтобы жить свободно.

Но она, конечно, врёт.

Потому что из табора никто и никогда бы её не выпустил, если бы она родила от цыгана. Я многое об этом народце узнал. Очень многое. И хоть её отец — не простой цыган, а табор давно не кочует, а живёт оседло в городе, занимая практически целый его квартал, порядки у них до сих пор свои… Я там бывал, когда искал Яську.

— Почему не уехала в Италию к матери? — спрашиваю отвлечённое, чтобы полнее осознать открывшуюся мне картину.

— Мама погибла в автокатастрофе. Её муж с сыном сделали так, что я оказалась вычеркнута из списка наследников. Он — юрист, ему это было просто сделать…

Смотрю в её чёрные лживые глаза.

Прощупывая меня, доверчиво всматривается в моё лицо. Она всегда умела считывать эмоции. Цыгане вообще психологи отменные.

— Ты врешь мне сейчас, — цежу сквозь зубы, ставя сжатые в кулаки ладони в стену по обе стороны от её лица. Только бы сдержаться и не нажестить! Потому что я и так всё время на взводе, а с Яськой раньше было, как на вулкане. И я близок, так близок сейчас к извержению, что просто не засыпать бы всё на хрен пеплом! — Твой отец ни за что не отпустил бы тебя из табора. Есть только один вариант. Ты родила от русского. И тебя оттуда выгнали. Сколько лет ребёнку?

— Не твоё дело! — оскаливается она.

Я прав.

Дергаюсь. Ладони вдруг сами обнимают её голову с обеих сторон.

— Это. Моё. Дело. Она может быть моей. Но если не хочешь, не говори. Я сделаю экспертизу. И всё узнаю сам.

И она вдруг сжимается, скривившись, прижимает согнутую в локте руку к животу. Сгибается пополам. И съезжает вниз по стене на пол. Выглядит так, словно ей больно, словно я её ударил! Но я бы никогда… И раньше если я и срывался, то это всегда выливалось в секс…

Это — тоже запрещённый, блять, приём! Не надо мне давить на жалость!

Но… Она вжимает в губы кулак, чтобы не рыдать — там, за стенкой, бабуля и девочка. Там, наверное, будет всё слышно.

А по щекам катятся слезы.

И меня рвёт на части! С одной стороны от дикого желания наказать. С другой, от жалости и острой необходимости прекратить её страдания.

Но нет, Воронец, ты ж, сука, не тряпка какая-то, в конце-то концов! С хрена ли ты позволяешь себя использовать бабам?

— Дата её рождения?

Присаживаюсь на корточки рядом.

Пальцы тянутся погладить её по щеке. Но я обрываю это инстинктивное движение.

— 25 марта. Две тысячи девятнадцатый…

Ей почти пять лет, получается. Плюс девять месяцев. Ну, плюс-минус…

Смотрю на неё ошарашенно.

Мне кажется, я только сейчас вдруг осознаю наверняка — это моя девочка! И я не могу, хоть убей, понять, как реагировать!

И она вдруг начинает говорить:

— Когда мы поссорились в последний раз, я приехала к отцу. Через пару недель уже поняла, что беременна. Долго скрывала от всех. Но потом тётка Шукар заметила. Отец не хотел выгонять. Он хотел скрыть мой позор и выдать меня за цыгана. Да я не пошла. А когда все узнали, там целое собрание было с голосованием, — невесело усмехается. — И общим числом голосом меня решили выгнать.