Крысиный яд с лимоном: Волчья стая (СИ) - Ришелье Марьяша

Он замолчал. Я слышала только его дыхание — хриплое, неровное. А потом он сказал то, от чего у меня внутри все оборвалось:

— Тань, он ее убил буквально только что. Понимаешь? Только что. Она еще теплая. Если бы я приехал на десять минут раньше... если бы я не сидел в машине, не курил, не думал... я бы успел. Я бы мог ее спасти.

— Уходи оттуда! — заорала я, уже не сдерживаясь. — Серёжа, он где-то рядом! Он смотрит на тебя! Уходи!

— Уже иду. — Его шаги ускорились. Я слышала хруст веток, его тяжелое дыхание, стук сердца — или это мое сердце колотилось так, что заглушало все остальные звуки? — Наряд вызови, Тань. И сама приезжай. Тут... тут нужно работать.

— Я выезжаю. Не отключайся.

— Не буду.

Я вызвала наряд, на бегу накинула пальто, схватила ключи от машины и вылетела из квартиры. В трубке телефона Воронов молчал, но я слышала его дыхание, и это было единственным, что удерживало меня от паники. Он жив. Он идет. Он в порядке.

— Я у дома, — сказал он через минуту. — Стучусь к Полянскому. Под камерами. Все как ты велела, доктор.

— Умница. Не вздумай отходить.

— Не вздумаю. Тань...

— Что?

— Она совсем молодая. Лет двадцать, может, меньше. Блондинка. Хрупкая. Он ее даже не раздевал. Просто убил и бросил. Как мусор.

— Мы найдем его, — сказала я, заводя машину. — Слышишь? Мы найдем его.

— Знаю, — сказал он. — Я тут как идиот под камерой, а Полянский уже открывает дверь. У него лицо такое, будто он сейчас меня прибьет. Или чаем напоит. Не знаю, что страшнее.

Я выдохнула, чувствуя, как напряжение чуть-чуть отпускает. Он шутил. Значит, жив. Значит, в порядке. Значит, мой Воронов все еще здесь.

— Я скоро буду. Не пей чай.

— Ни за что. Жду.

Я бросила телефон на пассажирское сиденье и вдавила педаль газа в пол. Восьмая жертва. Только что. Прямо перед ним. Если бы я не была так напугана за Серёгу, я бы, наверное, уже анализировала, сопоставляла, искала закономерности. Но сейчас я могла думать только об одном: он был там. Убийца был на поляне. И он ушел. Снова. А мой напарник чуть не стал девятым.

Ночь за окном была черной, хоть глаз выколи. Я летела по пустой трассе, и в голове крутилась одна фраза: «Теплая еще». Теплая. Только что убитая. Десять минут. Десять гребаных минут отделяли Воронова от того, чтобы спасти человеческую жизнь. Или погибнуть самому.

Впереди показался поворот на коттеджный поселок. Я сбросила скорость, проехала шлагбаум (охранник, увидев мое удостоверение, тут же поднял стрелу) и покатила по темной аллее к знакомому кирпичному дому. У ворот уже стояла патрульная машина с включенной мигалкой. Еще две подъезжали следом. Во дворе горел свет, и я видела две фигуры на крыльце — высокую (Лев) и коренастую (мой напарник).

Я выскочила из машины, даже не заглушив двигатель.

— Воронов!

Он обернулся, и я увидела его лицо в свете фонаря. Бледное, с темными кругами под глазами, но целое. Живое. Он даже улыбнулся — кривовато, через силу, но все же.

— Привет, Абрикосова. Ты быстро.

— Ты цел?

— Цел. — Он показал на свою грудь, потом на спину. — Ни царапины. Даже чаю не выпил. Зато познакомился с Львом поближе. Он, оказывается, умеет ругаться матом так, что я покраснел. А я, ты знаешь, не краснею.

Лев стоял рядом, скрестив руки на груди. Он был в домашних штанах и наспех накинутой куртке поверх голого тела. В свете прожекторов его лицо выглядело жестким, резким, как у хищной птицы.

— На моем заднем дворе убили женщину, — сказал он, чеканя слова, — пока я трахал свою жену в спальне. У меня нет слов, чтобы описать, что я сейчас чувствую. Но поверьте, это не радость.

— Мы оцепим территорию, — сказала я. — Эксперты уже едут.

— Да уж оцепите, — он кивнул в сторону леса. — И найдите этого ублюдка. Потому что если вы его не найдете, его найду я. И тогда у вас будет девятый труп.

— Лев, — я посмотрела ему в глаза. — Это угроза?

— Это обещание, — ответил он спокойно. — Он подбросил труп к моему дому, он следил за моей женой, он использовал моего сына. Я не прощу этого. Никогда.

Мы оставили его на крыльце и пошли к лесу. Воронов шагал рядом со мной, и я чувствовала, как от него исходит жар — смесь адреналина, ярости и чего-то еще. Чего-то, похожего на вину.

— Я опоздал на десять минут, — сказал он тихо, когда мы отошли подальше. — Десять минут, Тань. Я курил в машине и думал о тебе. А он в это время убивал.

— Ты думал обо мне?

— Не цепляйся к словам. — Он махнул рукой. — Я думал о деле. О тебе, обо мне, о Полянских. О том, что мы зашли в тупик. А он в это время...

— Ты не знал, — я взяла его за руку. Просто взяла и сжала. — Ты не мог знать. Ты приехал, чтобы проверить версию. Ты делал свою работу.

— Я делал свою работу, а человек умер.

— Он умер бы в любом случае. Ты не мог это предотвратить. Но ты можешь его поймать.

Он посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом. Потом кивнул.

— Поймаю. Обязательно.

Мы дошли до оцепления. Молодые оперативники уже натягивали ленту, эксперт в белом комбинезоне склонился над пнем. И там, у подножия старого трухлявого дерева, лежала она. Восьмая. Блондинка в дешевом платье, которое задралось, обнажая худые колени. Туфли на высоком каблуке — одна на ноге, вторая отлетела в сторону. Сумка валялась рядом, содержимое высыпалось в траву — помада, ключи, телефон с разбитым экраном. Молодая. Совсем молодая.

Воронов отвернулся. Я знала, о чем он думает. Думает, что она еще теплая. Что десять минут назад ее сердце билось. Что она, может быть, даже видела его — человека, который мог бы ее спасти, но опоздал.

Я подошла к эксперту.

— Время смерти?

— Час назад, может, чуть меньше. Тело еще не остыло. Удушение. Без следов борьбы. Почерк тот же. Это он.

— Восьмая, — сказала я. — У него восьмая жертва, а мы даже не знаем, как его зовут.

Я отошла к деревьям и набрала номер Таи. Она ответила после второго гудка — испуганным, дрожащим голосом.

— Доктор Абрикосова?

— Тая, — я говорила тихо, чтобы не услышали за спиной, — вы в порядке? Саша?

— Мы в порядке. Лев сказал нам сидеть в спальне. Что случилось? Там правда еще один труп?

— Правда. И еще кое-что. Нам нужно будет с вами поговорить. Завтра. О розах. О поляне. О том, кто мог знать ваш дом так хорошо, чтобы оставлять цветы на пне.

— Розы? — ее голос дрогнул. — Те, что Саша приносил? Это был убийца?

— Да. И он все еще здесь. Он был здесь час назад.

В трубке повисла тишина. Потом я услышала всхлип.

— Я не знаю, кто это, — прошептала Тая. — Клянусь. Я не знаю. Но если бы знала... если бы я только знала...

Она не закончила. Я слышала, как Лев взял у нее трубку.

— Доктор, — его голос был ледяным. — Найдите его. Пожалуйста. Или дайте мне найти.

— Мы найдем, — сказала я. — Спокойной ночи.

Я повесила трубку и вернулась к Воронову. Он стоял у оцепления, глядя на тело, и лицо его было серым в мигающем свете оперативных фонарей.

— Завтра, — сказала я, вставая рядом. — Завтра мы начнем все заново. С самого начала. С роз. С поляны. С камер. Мы что-то упускаем, и это что-то убило эту девушку.

— Знаю, — он потер глаза. — Но сначала — спать. Хотя бы пару часов.

— Ты сможешь уснуть?

— Нет. Но попробую.

Он посмотрел на меня, и я снова увидела в его глазах ту самую вину, которую он будет таскать в себе еще долго. Может, всегда.

— Тань...

— Не надо, — перебила я. — Ты не виноват. И ты не идиот. Ты лучший опер, которого я знаю. И ты его поймаешь.

Он слабо улыбнулся.

— Ты всегда знаешь, что сказать.

— Я психиатр. Это моя работа.

Мы пошли к машинам. За спиной оставалась поляна, мертвая женщина, старый пень и лес, который хранил свои секреты. А где-то там, в темноте, возможно, все еще стоял человек в капюшоне и смотрел на нас.

И ждал.

Глава 14. Инстинкт самосохранения, или Почему мы все идиоты

Машина мягко затормозила у моего подъезда. Четыре утра. Мир вокруг был мертвенно-тихим — ни собачьего лая, ни шума проезжающих машин, ни даже ветра. Только мокрый асфальт, отражающий желтый свет фонарей, и старая «девятка» Воронова, которая тихо урчала двигателем, будто нехотя соглашаясь на краткую передышку.