Крысиный яд с лимоном: Волчья стая (СИ) - Ришелье Марьяша

— Ты вообще домой уходил? — спросила я, снимая пальто.

— Уходил. Вернулся. — Он протянул мне стаканчик, не отрывая глаз от монитора. — Смотри.

Я придвинула стул и села рядом. На экране застыл кадр с камеры у шлагбаума коттеджного поселка: такси, белая «Шкода» с шашечками, номер виден, время — час двадцать три ночи. На заднем сиденье — женский силуэт.

— Восьмая жертва, — прокомментировал Воронов, щелкая мышкой. — Приехала на такси. Вышла у дома Полянских. Смотри: она останавливает машину не прямо у ворот, а метрах в пятидесяти, у соседнего участка. Так, чтобы ни такси, ни она сама на камерах дома не засветилась. Умная девочка. Конспирация.

— Но камеры у шлагбаума такси фиксируют, — заметила я.

— Да. А дальше она идет пешком. Обходит дом по дуге, аккуратно минуя сектор обзора. Я проверил все тридцать пять камер Полянских за эту ночь — она не попала ни на одну. А потом — выходит на тропинку, и все. Дальше только лес.

— А убийца?

— А его вообще нигде нет. — Воронов в отчаянии откинулся на спинку стула. — Я проверил прошлых девушек — тех, по которым у нас есть данные о перемещениях. Та же история. Доезжали сами, выходили у дома, шли в лес. Одни, Тань. Сами. В лес. Ночью. — Он сделал глоток кофе и поморщился — то ли от вкуса, то ли от мыслей. — Господи, где мозг?

— Ты это уже говорил.

— И скажу еще сто раз! — Он хлопнул ладонью по столу. — Ну скинули тебе адрес дома — так иди ты в дом! Зачем идти в лес?! Там темно, холодно, страшно! Там маньяки водятся, мать твою! Это же базовая логика! Зовут на дом — иду в дом. Зовут в лес — шлю нахрен!

— А если он представлялся Полянским? — я отхлебнула кофе и задумалась. — Говорил: «Я Лев, у меня жена и сын, дома не можем, у нас камеры везде, давай на поляне, там уютно, там костер, там вино». Девушка приезжает, видит богатый дом, думает: «Ну да, логично, у богатых свои причуды». Идет по тропинке, думая, что контролирует ситуацию. А на поляне ее уже ждут.

— И он ее вырубает, — подхватил Воронов. — Прием с сонной артерией. Она даже пикнуть не успевает.

— А потом душит. Смотрит на окна. И закапывает тело в яму к предыдущим.

— Закапывает... — Воронов замер, а потом резко подался вперед. — Стоп. Закапывает. Чем?

— Лопатой, — ответила я очевидное.

— И где он ее берет? Он же не таскает с собой лопату через весь лес каждую ночь. Она должна где-то лежать. Где-то рядом с поляной. Спрятанная среди деревьев, чтобы всегда была под рукой. Он пришел, взял лопату, убил, закопал, положил лопату обратно, ушел. И если у него было желание — подошел на границу видимости к дому Полянских, подразнить камеры, показать нам силуэт. А потом — ушел через лес.

— Через лес, — повторила я, вспоминая слова Саши. — Мальчик сказал: «Я удивился, что он ушел вглубь леса. Там долго идти до дороги, заблудиться можно». Значит, он входит там, где камер нет, и уходит там же. Он знает лес.

— У него был год, чтобы изучить, — Воронов пожал плечами. — Может, больше, если он сначала просто следил, а убивать начал позже.

— Точно. — Я вдруг выпрямилась. — Камеры у Полянских стоят четыре года. С того самого взлома, о котором рассказывала Тая. Мы смотрели записи только за последний год — тот период, когда произошли убийства. Но что, если он появился раньше?

— Хочешь поднять архивы за все четыре года?

— Хочу. Чтобы понять, когда он впервые появился на пороге их дома. Не убивать начал, а именно появился. Может, в первые свои приходы он сделал ошибку. Засветился. Не знал расположения камер, попал в объектив, хоть мельком. Или хотя бы поймем хронологию: с каких пор он стал следить за домом. Может, Полянские вспомнят, что было в то время. Может, с кем-то ссорились, кого-то уволили, кому-то перешли дорогу.

— Это не про любовь, — сказал Воронов, и его голос прозвучал почти мрачно. — Точно не про любовь. И не про секс.

— И не про ненависть, — добавила я, и почувствовала, как в голове начинает складываться новая, еще более пугающая картина. — Помнишь, у нас были три версии? Сексуальная одержимость Таей, желание причинить боль Льву и чистая ненависть к Тае. Третья отпадает.

— Почему?

— Подумай сам. Если бы он просто ненавидел Таю, он бы пытался убить именно ее. Или угрожал бы ей в открытую. Или подбросил бы тело прямо к порогу, чтобы она увидела. Но он убивает других женщин — проституток, никак не связанных с Полянскими. Он прячет тела. Он играет в какую-то сложную игру с розами и камерами. Это другое. Когда ненавидишь одного человека, ты не убиваешь не связанных с ним людей. Это противоречит логике.

— А сексуальная одержимость отпадает, потому что нет следов насилия, — продолжил Воронов.

— Именно. Он их не насилует. Он к ним почти не прикасается. Они для него — не объекты желания. Они — инструмент. Символ. Пешки.

— Тогда что остается? Вторая версия? Желание причинить боль Льву?

— Возможно. Но и она не идеальна. Смотри: если он хочет сделать больно Льву, зачем такие сложности? Можно просто убить Таю. Или Сашу. Он мог убить Сашу, Серёж. Ты это понимаешь? — Я повернулась к нему, и в моем голосе зазвенело что-то, чего я сама не ожидала. — Кучу раз. Мальчик играет на поляне один. Убийца оставляет ему розы. Возможно, наблюдает, как тот играет. Но он его не трогает. Он включает ребенка в свою игру — использует как курьера, чтобы передавать цветы матери. Но не причиняет ему вреда. Почему?

— Потому что Саша — часть ритуала, — медленно произнес Воронов. — Не жертва. Часть игры.

— Какой игры?

— Не знаю. — Он потер виски. — У меня мозг плавится. Давай подведем итог. Что мы имеем?

Я встала и подошла к доске, на которой мы рисовали схемы.

— Восемь трупов. Молодые проститутки. Задушены без следов борьбы. Убиты на поляне за домом Полянских. Убийца начал убивать год назад. Смотрит на дом, особенно на окна спальни. Знает расположение тридцати пяти камер. Оставляет вишневые розы на пне, где играет Саша. Розы передаются Тае через ребенка — и никто об этом не знает. Заманивает жертв в лес, представляясь, вероятно, Львом Полянским. Знает анатомию: умеет вырубить человека нажатием на сонную артерию. Где-то в лесу спрятана лопата. Уходит через лес, избегая камер. И — появился, возможно, раньше, чем начал убивать. За год до первого трупа. Или за два. Или за три.

— И главное, — добавил Воронов, глядя на доску, — у проституток отсутствует инстинкт самосохранения.

— У них не отсутствует инстинкт, — возразила я. — У них другая картина мира. Они доверяют не инстинкту, а правилам своей профессии. «Клиент богатый — значит, безопасный». «Адрес — элитный поселок — значит, все под контролем». «Просят приехать ночью — значит, скрывается от жены, стандартная ситуация». Он бьет в их профессиональные шаблоны, и они не видят угрозы.

— А то, что в лес идти надо, — не слышат.

— Он убедителен. Обаятелен. Как Лев. — Я повернулась к Воронову. — Или это кто-то, кто хорошо знает Льва и копирует его. Его манеру. Его голос. Его интонации.

— Или это кто-то, на кого Лев повлиял. Кого-то он... воспитал? Или кому-то насолил?

— Мы не знаем. Но я хочу знать. — Я взяла со стола папку с делом. — Ты запросил архивы камер за все четыре года?

— Уже. Будет к вечеру.

— Тогда давай пока поедем в лес. Найдем лопату. Если она там есть, это еще одна зацепка.

Воронов кивнул, допил кофе и потянулся за курткой. Я задержалась у доски, глядя на схему, которую мы нарисовали. Линии, стрелки, даты. Восемь лиц на фотографиях. И одна тень за деревьями. Человек, который оставляет розы, убивает женщин и смотрит в чужие окна.

Зачем? Зачем такие сложности?

Ответ где-то рядом. Я чувствовала его — он висел в воздухе, как запах гари перед пожаром. Но пока ускользал.

— Идем, — сказал Воронов от двери. — Пока солнце светит. Не хочу искать лопату в темноте.

— Боишься?

— Нет. Просто у меня с ночным лесом теперь личные счеты.

Я накинула пальто и пошла за ним. Где-то в лесу, среди голых декабрьских деревьев, лежала лопата. И, возможно, она расскажет нам то, чего не рассказали трупы.