Крысиный яд с лимоном: Волчья стая (СИ) - Ришелье Марьяша

Глава 16. Семейная система, или Чужой среди своих

Мы вернулись на поляну днем. Декабрьское солнце, низкое и блеклое, висело над лесом, как старая лампочка в подъезде — вроде светит, а толку никакого. Голые ветки деревьев чернели на фоне серого неба, пожухлая трава хрустела под ногами, и где-то вдалеке каркала ворона — одна, хриплая, будто простуженная.

Без ночной тьмы и мигалок оперативных машин поляна выглядела почти невинно. Старый пень, поросший мхом. Круг из камней — давно остывшее кострище. Несколько бревен-скамеек. И тишина. Густая, вязкая тишина, которая бывает только в зимнем лесу.

Воронов стоял, засунув руки в карманы куртки, и смотрел на пень с таким выражением, будто тот был лично виноват во всех смертных грехах.

— Вот тут он стоял, — сказал он, кивнув на пятачок у пня. — И убивал. Там же, где играл мальчик. Там же, где оставлял розы. — Он обвел взглядом поляну. — Теперь предположим, что я его не спугнул. Он сделал свое дело. У него уже есть место, где он закапывал всех своих предыдущих жертв. Скорее всего, он пошел бы туда же вместе с телом. Это буквально метров пятнадцать-двадцать, если не ошибаюсь. Плюс-минус десять метров. И где-то тут лопата.

— В овраг? — спросила я.

— В овраг. Тела же в овраге нашли. Значит, он нес их туда.

— Лопата должна быть где-то между поляной и оврагом. Спрятана. В кустах, под корнями, в дупле. Чтобы не таскать каждый раз с собой, но чтобы всегда была под рукой.

— Вот и я о том же. — Он огляделся и вдруг хмыкнул с той самой циничной интонацией, которая означала, что он сейчас скажет что-то неполиткорректное. — Чертова семейка социопатов.

Я замерла. Что-то в его словах зацепилось за край сознания и повисло там, дрожа, как натянутая струна.

— Что ты сказал?

— Социопаты, — повторил он, не заметив моего тона. — Отец, сын, мать. Они все трое нездоровы. Я тебе говорил: Лев — хищник, Саша — маленький Тодд Банди, Тая — спящая красавица с синдромом стокгольмской жертвы. Они все...

— Не здоровы, — прошептала я.

— Тань?

— Помолчи. Я думаю.

Он замолчал. И правильно сделал. Потому что в моей голове что-то щелкнуло. Что-то, что крутилось там уже несколько дней, не находя выхода, и вдруг — встало на место.

Мы рассматривали их по отдельности, так? Лев. Тая. Саша. Каждый из них был для нас отдельным объектом анализа. Мы строили версии вокруг каждого: убийца хочет Таю, убийца хочет наказать Льва, убийца использует Сашу. Но они — не отдельно. Они — семья. Система. Три человека, связанных друг с другом настолько тесно, что их невозможно рассматривать поодиночке.

— Все три наши теории были рядом, — сказала я, и голос мой звучал странно, будто со стороны. — Но не о том. Он не хочет убивать их. Он не хочет наказывать Льва. И он не влюблен в Таю. Он хочет... быть ими. С ними. Частью их.

Воронов нахмурился.

— Не понял.

— Смотри. — Я начала расхаживать по поляне, пытаясь ухватить мысль, пока она не ускользнула. — Что ты первое подумал, когда увидел Льва?

— Что он убийца.

— Да. Потому что он похож на убийцу. Он харизматичный, наглый, хищный. Он манипулирует. Он играет с людьми. У него нет страха. Это классический психопатический профиль. А Саша?

— Маленький гений без эмоций.

— А Тая?

— Женщина, которая построила золотую клетку и считает это любовью.

— Именно. — Я остановилась и посмотрела на него. — Они все трое производят впечатление... нездоровых. Не больных в клиническом смысле, но странных. Других. Живущих по каким-то своим правилам. И что, если наш убийца — такой же?

Воронов молчал. Его глаза сузились — он переваривал.

— Он социопат, — продолжала я. — Как Лев. Возможно, с детства. Возможно, он всегда знал, что он другой. Что он не чувствует того, что чувствуют нормальные люди. Что у него внутри — темнота. А потом он увидел их. Семью Полянских.

— Как? — спросил Воронов. — Как он мог их увидеть?

— Не знаю. Может, случайно. Может, он работал у них. Может, он был соседом. Может, он увидел дом с дороги, а потом начал наблюдать. Неважно как. Важно, что он увидел. Он увидел Льва — человека, похожего на него самого. Увидел Сашу — ребенка, который не боится мертвецов. Увидел Таю — женщину, которая любит хищника и не считает это ненормальным. И он подумал: «Вот. Наконец-то. Кто-то, кто на меня похож. Кто-то, кто поймет. Кто-то, с кем я могу быть собой».

— И он решил стать частью их семьи, — медленно произнес Воронов.

— Да. Но он не мог войти в дом — камеры, охрана, Лев, который сразу бы его вычислил. Поэтому он нашел другой способ. Он вплел себя в их жизнь незаметно. Через лес. Через поляну. Через розы. Через убийства.

— Убийства? Как убийства делают его частью семьи?

— Потому что он считает их такими же, как он. Он думает: «Если Лев — хищник, значит, он оценит мои охотничьи трофеи». Он думает: «Если Саша не боится мертвых, значит, он не испугается моих игр». Он думает: «Если Тая любит зверя, значит, она поймет и мой способ любви». Он убивает рядом с их домом, чтобы разделить с ними свой мир. Он оставляет розы — цветы цвета ее волос — чтобы подарить ей красоту. Он смотрит на окна спальни, потому что хочет быть рядом. Не вместо них. С ними. Как часть их системы.

Воронов медленно опустился на одно из бревен, глядя в землю.

— То есть ты хочешь сказать, что наш убийца — это такой... фанат Полянских? Группи?

— Это не фанатизм. Это идентификация. Он увидел в них себя. И решил, что они — его настоящая семья. Не та, в которой он вырос. Не та, которая его не понимала. А эта. Странная. Хищная. Нездоровая. Его семья.

— Но они даже не знают о его существовании.

— Не знали, но взаимодействовали с ним. Саша знал — он находил розы и думал, что это подарок. Тая знала — она получала цветы. Лев узнал вчера. Он вписал себя в их жизнь так тонко, что они не замечали этого целый год. И если бы Саша случайно не нашел тело, мы бы вообще о нем не узнали. Он бы продолжал убивать, продолжать оставлять розы, продолжал смотреть в их окна. И никто бы не понял.

— Потому что он убивал проституток, — прошептал Воронов. — Не их.

— Именно. Ему не нужна была Тая. Ему не нужна была месть Льву. Ему нужно было разделить с ними свою природу. Сделать их свидетелями своих деяний. Сделать их частью своего мира. Подарить им смерть — как другие дарят цветы.

— И когда Саша брал его розы... — начал Воронов.

—...убийца радовался, — закончила я. — Ему было приятно. Он оставил подарок — и его приняли. Его дар дошел до адресата. Ребенок принес его маме. Цикл замкнулся. Он стал ближе. Он стал... роднее. Поэтому он носил розы каждый день. Это была не угроза. Это был акт любви. Извращенной, больной, социопатической любви. Но любви.

В лесу повисла тишина. Воронов сидел на бревне, глядя на пень, и на его лице медленно проступало что-то, похожее на ужас — не перед убийцей, а перед тем, как глубоко мы забрались в чужую больную голову.

— Значит, он не остановится, — сказал он наконец. — Потому что для него это не преступление. Это способ быть ближе.

— Да. И он будет убивать снова. Потому что каждый раз, когда он оставляет тело в овраге, он оставляет подарок. Каждый раз, когда он смотрит на их окна, он чувствует, что он дома. Он не маньяк в классическом смысле. Он... член семьи. В своей голове.

— И лопата, — сказал Воронов, поднимаясь. — Она где-то здесь. И когда мы ее найдем, мы, возможно, найдем его ДНК. Или отпечатки. Или еще что-то.

— Или не найдем, — сказала я. — Он аккуратен. Но попробовать стоит.

Мы разделились и начали прочесывать лес между поляной и оврагом. Метр за метром, куст за кустом. Я шарила под корнями поваленных деревьев, Воронов разгребал палую листву у основания старых елей. Лес был тих и равнодушен к нашим поискам.

— Тань! — голос Воронова раздался минут через двадцать.

Я поспешила на звук. Он стоял у старой сосны, наклонившейся над оврагом, и показывал на что-то под корнями. Там, завернутая в кусок брезента, лежала лопата. Самая обычная. С деревянным черенком и стальным лезвием. Без опознавательных знаков. Без гравировок.