Крысиный яд с лимоном: Волчья стая (СИ) - Ришелье Марьяша

— Брезент, — сказала я. — На брезенте могут быть следы. На лезвии — почва. И, возможно, ДНК. Будем надеяться, он хоть раз взялся за нее без перчаток.

Воронов достал телефон и вызвал экспертов. А я стояла и смотрела на лопату, завернутую в брезент, и думала о человеке, который приходил сюда ночью. Брал ее из-под корней. Шел на поляну — туда, где горел свет в окнах второго этажа. Убивал. Закапывал. Возвращал лопату на место. И уходил через лес — счастливый. Потому что он только что провел время со своей семьей.

— Есть еще кое-что, — сказала я, когда Воронов убрал телефон. — Что мы упустили.

— Что?

— Если он так сильно хочет быть частью семьи, почему он не пытался заменить Льва? Почему он не попытался устранить его и занять его место? Он ведь социопат. У него нет моральных ограничений. Но он этого не делает. Почему?

— Может, боится? Лев — зверь.

— Социопаты не боятся. Они расчетливы. Если бы он хотел убрать Льва, он бы это сделал. Он уже год ходит вокруг дома, знает все камеры, знает привычки. Но он не трогает ни Льва, ни Сашу, ни Таю. Он их... оберегает? Или...

— Или ему нужен именно Лев, — закончил Воронов. — Не вместо него. А вместе с ним.

— Именно. Он не хочет заменять отца семейства. Он хочет быть вторым отцом. Или старшим братом. Или кем-то еще. Он хочет, чтобы его приняли в стаю. Не возглавить ее. Быть в ней.

— Волчья стая, — мрачно сказал Воронов. — Лев, волчица и волчонок. А этот — чужак, который хочет стать своим.

— И он доказывает свое право быть в стае единственным доступным ему способом. Убийствами. Розами. Наблюдением. Это его ритуал посвящения.

Мы стояли над оврагом, глядя на лопату, и я чувствовала, как пазл наконец складывается. Не до конца — не хватало имени, лица, точки в биографии. Но мотив, та самая темная сердцевина, ради которой мы и работали, наконец стала ясна.

— Нам нужен список всех, кто имел доступ к дому Полянских за последние четыре года, — сказала я. — И отдельно — список тех, кто мог наблюдать за ними со стороны. Кто-то, кто пересекался с ними хотя бы раз. И кто-то, чья биография включает одиночество, социальную изоляцию, возможно, проблемы в детстве. Наш убийца — социопат, который искал свою стаю и нашел ее в доме с розами и камерами.

— И который убил восемь женщин, чтобы доказать, что он достоин.

— Да. И убьет еще.

Эксперты приехали через сорок минут. Мы стояли и смотрели, как они аккуратно извлекают лопату из-под корней, упаковывают ее в пластиковый пакет, фотографируют место. Я думала о человеке, который где-то там, за деревьями, возможно, прямо сейчас наблюдает за нами. И о том, что мы знаем о нем теперь больше, чем он думает.

И он об этом не знает.

Глава 17. Ангел-хранитель с лопатой, или Первый дар семье

Машина мягко катила по трассе в сторону города. Лопату и брезент забрали эксперты, поляну еще раз оцепили — теперь там работала целая бригада криминалистов, прочесывающая каждый сантиметр в поисках того, что мы могли упустить. А мы ехали молча, каждый переваривая новую картину, которая наконец-то обрела хоть какую-то логику. Безумную. Извращенную. Но логику.

За окнами проплывал серый декабрьский пейзаж — голые деревья, замерзшие поля, редкие машины. Я смотрела на дорогу и думала о человеке, который год носил розы на поляну, чтобы ребенок нашел их и отнес маме. О человеке, который убивал женщин, глядя на окна чужой спальни. О человеке, который так отчаянно хотел быть чьим-то, что превратил смерть в подарок.

Воронов первым нарушил молчание.

— Знаешь, Тань, а ведь теперь у нас есть мотив. — Он говорил медленно, глядя на дорогу, и голос его звучал задумчиво, почти мечтательно. — И я его даже понимаю.

— Понимаешь? — я повернулась к нему.

— Представь. Ты всю жизнь один. Ты другой. Ты смотришь на людей и не понимаешь, почему они плачут, когда кто-то умирает. Почему они радуются какой-то ерунде. Почему они такие... теплые. А ты — нет. Ты пустой. И ты думаешь, что ты один такой. А потом ты видишь их. Семью. Где отец — хищник с черным юмором, который спокойно предлагает гостям крысиный яд. Где мать — женщина, которая пишет сказки про роз-обманщиц и смотрит на мужа как на бога. Где сын — маленький гений, который находит труп и выдает полицейским сводку, как заправский эксперт. И ты понимаешь: они такие же, как я. Они — мои. Я нашел их.

— И поэтому Полянский казался тебе убийцей, — тихо сказала я. — Не потому, что он убивал сам. А потому, что убивал кто-то, кто похож на него как две капли воды по характеру. Кто-то, кто, возможно, даже представлялся проституткам его фамилией, заманивая их в лес.

— Именно. — Воронов кивнул. — Он использовал имя Льва. Он копировал его манеру. Его обаяние. Его наглость. Он — тень Полянского. Его темный близнец. Часть семьи социопатов, которую никто не звал, но которая пришла сама.

— Только у Льва, в отличие от убийцы, была Тая, а потом и Саша, — сказала я. — То, что его сдерживает. То, что он защищает. То, ради чего он не переходит черту. У него есть семья — те, кто его понимает, кто похож на него. А у нашего убийцы нет. И он просто хочет быть принятым.

— Полянские его не обижали, — подхватил Воронов. — Скорее всего, они его вообще не знают. Он просто наблюдал. Увидел. Захотел влиться в семью. И влился. — Он хохотнул — горько, почти зло. — Не будь его подарки трупами, а просто наблюдением и розами, я бы сказал, что он идеальный Полянский. Еще бы мышьяк и крысиный яд в чай предложил — и вообще: «Здравствуйте, я Полянский Ноунейм, примите в семью».

Я невольно улыбнулась, но улыбка вышла кривой. Потому что в его шутке было слишком много правды.

— Зато мы теперь знаем, что Лев, Тая и Саша могут не бояться, — продолжал он. — Их убивать не собираются. Они — центр его вселенной. Он их оберегает.

— Не факт, — возразила я. — Что, если однажды он решит, что для того, чтобы стать семьей, ему нужно убить кого-то из них? Заменить Таю? Заменить Льва? Чтобы занять место?

— Нет. — Воронов покачал головой. — Ты сама сказала: они — его идеальная картинка. Его мечта. Он подражает Льву. Он не хочет его места. Он хочет быть рядом. В стае. Понимаешь? Если кто-то будет угрожать семье — он, скорее, сам кого-то убьет. Он уже ассоциирует себя с ними. Он считает себя членом их стаи. И он будет ее защищать.

Я хотела что-то ответить, но Воронов вдруг резко вжал педаль тормоза. Машина вильнула, заскрипела шинами по обочине и замерла у отбойника. Я дернулась вперед, ремень впился в грудь.

— Ты с ума сошел?!

— Четыре года назад, — сказал он, не слушая меня, и схватил телефон. — Четыре года назад кто-то влез в их дом. Так?

— Так, — я потерла плечо, ушибленное ремнем. — Тая сказала: грабители. Их не было дома. Саша был в садике, Лев на работе, Тая в городе. Вернулись — в доме бардак, но ничего не украли. И грабителей не нашли.

— Не нашли, — повторил Воронов, яростно тыкая в экран телефона. — Потому что искали не там. Искали живых. А надо было искать мертвых, Тань.

Я замерла. Его мысль еще не дошла до меня, но где-то на периферии сознания уже начала складываться картинка — страшная, логичная, неизбежная.

— Если убийца уже тогда за ними наблюдал, — медленно произнесла я, — если он уже тогда хотел к ним... Если он видел, как в дом его идеальной семьи влезают чужаки...

— Он мог их встретить, — закончил Воронов. — На выходе. С лопатой. Или с голыми руками. Он же умеет вырубать людей. И унести тела в лес. Закопать. Где-то там, где мы еще не искали.

— И после этого появились камеры, — прошептала я. — Грабителей не нашли. Дело закрыли. А он... он стал считать себя ангелом-хранителем семьи. Их защитником. Их невидимым стражем.

— И начал убивать проституток, потому что считал это дарами, — Воронов уже набирал номер отдела. — Алло? Это Воронов. Поднимите дело о взломе дома Полянских. Четыре года назад. Да, то самое. И готовьте группу — будем искать в лесу. Да, опять. Нет, девятое-десятое тело. Два. А может, и больше.