Крысиный яд с лимоном: Волчья стая (СИ) - Ришелье Марьяша

— И мы его возьмем, — закончил Воронов. Его глаза загорелись. — Лев, это... это гениально. И аморально.

— Я знаю. — Полянский улыбнулся своей фирменной хищной улыбкой. — Именно поэтому это сработает. Он думает как я. Если я бы защищал свою семью от угрозы — он сделает то же самое. Потому что он — это я. Только без Таи. Без Саши. И без дома с камерами.

— Вы понимаете, что это риск? — спросила я. — Для вашей семьи? Для вас? Если он поймет, что это ловушка...

— Я понимаю, — перебил Лев. — Но я не собираюсь жить с мыслью, что какой-то псих стоит у моих окон и убивает людей, глядя на мою спальню. Я хочу, чтобы его поймали. И я предлагаю способ.

Воронов подошел к столу, сел, допил чай (на этот раз не подавившись) и посмотрел на Льва долгим, изучающим взглядом.

— Знаете, Полянский, — сказал он наконец, — когда все это закончится, я, наверное, приглашу вас выпить. Не чаю. Чего-нибудь покрепче.

— Крысиного яду, — предложил Лев.

— Идет. С сахаром и лимоном. К тому времени лимон, надеюсь, найдется.

— Найдется, — Лев чуть улыбнулся. — Если Тая опять его весь не съест.

Я смотрела на них — двух мужчин, которые еще пару дней назад смотрели друг на друга как на врагов. Один — опер с черным юмором и шрамом от бутылки. Второй — хищник с черной водолазкой и алиби, которое мы так и не смогли пробить. А теперь они сидели на кухне и обсуждали план поимки убийцы так, будто это была обычная спецоперация, а не охота на человека, который считал себя частью семьи.

— Ладно, — я встала. — Я свяжусь с начальством. Воронов, готовь группу. Лев... спасибо. За идею. И за откровенность.

— Это вам спасибо, доктор, — он тоже встал. — За то, что поверили, что я не убийца. Это было... неожиданно приятно.

— Я не верила. Я проверяла.

— Вот именно. — Он кивнул. — Вы проверяли, а не повесили на меня все, не разобравшись. Это больше, чем я ожидал от полиции. Вы хороший психиатр, Абрикосова. И хороший человек. Берегите ее, — это уже Воронову.

— Я пытаюсь, — буркнул Серёга, и я сделала вид, что не услышала.

Мы вышли из дома и остановились на крыльце. День клонился к вечеру, декабрьское небо темнело, и где-то там, за голыми розовыми кустами и черными деревьями, стоял лес. А в лесу — человек, который четыре года охранял чужую семью, убивая всех, кто мог ей угрожать. И всех, кто мог стать для нее подарком.

— Ну что, напарник? — сказала я, поправляя шарф. — Будем готовить фальшивых грабителей.

— Будем, — кивнул Воронов. — И еще кое-что. Я запросил архивы камер за все четыре года. Если он там засветился хоть раз — мы его возьмем. А если нет... — он пожал плечами, —...тогда ловушка.

Мы пошли к машине. За спиной, в окне второго этажа, мелькнул силуэт Таи — вишневые волосы, салатовый свитер, кукольный профиль. Она смотрела на лес. И я не знала, что она там видела — просто голые деревья или человека, который год дарил ей розы через ее сына.

Глава 19. Терпеливый хищник, или Анатомия импульса

Офис гудел, как растревоженный улей. Технари наконец-то скинули результаты анализа архивных записей с камер Полянских за все четыре года — и картина, которую мы увидели, одновременно подтверждала наши догадки и заставляла кровь стынуть в жилах.

Воронов сидел за компьютером, подперев голову рукой, и смотрел на экран с таким выражением, будто тот показывал ему не зернистые ночные кадры, а личное оскорбление.

— Четыре года, Тань. Четыре гребаных года он появляется на границе видимости камер. Стоит, смотрит на дом, уходит. Ни разу не засветил лицо. Ни разу не ошибся. Ни разу не подошел ближе, чем нужно. Как будто он знал, куда смотрят камеры, еще до того, как их установили.

— Или он просто очень, очень осторожен, — сказала я, придвигая стул и садясь рядом. — Терпеливый, однако, социопат.

— Терпеливый — не то слово. — Воронов откинулся на спинку и потер глаза. — Сначала просто смотрел. Хрен знает сколько. Месяцы. Может, год. Просто стоял в лесу и смотрел на чужую семью. А потом влезли грабители. И он их убил.

— И снова стал просто наблюдать, — подхватила я. — Как будто ничего не случилось. Еще три года. А потом — за один год — восемь трупов.

— Почему такой разрыв? — Воронов повернулся ко мне. — Почему он ждал три года после первых убийств, а потом вдруг начал убивать снова?

Я встала и подошла к нашей доске, где уже красовалась обновленная схема. Четыре года назад — два предполагаемых трупа грабителей (тела пока не нашли, но поиски шли). Год назад — первая проститутка. Дальше — по нарастающей: раз в несколько месяцев, потом раз в месяц, а между седьмой и восьмой — около трех недель.

— Первое убийство было для защиты, — начала я, глядя на доску. — В его голове это выглядело правильно. Грабители стали триггером. Понимаешь? До них ему хватало просто смотреть на Полянских. Видеть их. Знать, что они есть. Что они живут своей странной, нездоровой, но такой притягательной для него жизнью. Он приходил ночами, стоял на границе света и тени, смотрел на окна — и этого было достаточно.

— А потом появились грабители, — сказал Воронов.

— Да. Его идеальной семье возникла угроза. И он среагировал мгновенно. Без колебаний. Без сомнений. Потому что в его картине мира это было единственно верное решение: защитить стаю. Он их убил — и снова стал наблюдать. И радоваться тому, что смог их защитить. Что он им нужен. Что он — их тайный страж, их ангел-хранитель. Это давало ему ощущение принадлежности.

— Но потом время шло, — Воронов встал и подошел ко мне, тоже глядя на доску.

— Да. Он наблюдал. Год за годом. И, возможно, начал чувствовать, что делает недостаточно. Что просто смотреть — этого мало. Что для того, чтобы быть частью семьи, ему нужно что-то привносить. Что-то свое. — Я повернулась к нему. — Социопаты импульсивны. Их мозг работает иначе, чем наш. Им нужна стимуляция. Им нужно... подкрепление. Три года после первого убийства — это не такой уж большой срок, Серёж. В истории криминалистики полно примеров, когда маньяки убивали с разрывом в пять, шесть, десять лет. А потом сокращали интервал. А потом убивали уже чуть ли не каждую неделю.

— Как Билли Кидд, — кивнул Воронов. — Только у него не проститутки, а ковбои.

— Я не про Билли Кидда, но да, принцип тот же. Первое убийство — самое трудное. Самое страшное. Даже для социопата. Но когда оно совершено, когда он видит, что может убить и остаться безнаказанным, — барьер сломан. Три года он сдерживался. Три года ему хватало воспоминаний о том, как он защитил семью. А потом... потом этого стало мало.

— И он решил принести дар, — тихо сказал Воронов.

— Да. Год назад он убил первую женщину, глядя на окна спальни. Убил — и оставил тело в овраге. Как подношение. Как жертву своим богам. Своей семье. А потом — вторую, третью, четвертую. И разрыв между последним и предпоследним трупом — совсем небольшой. Несколько недель.

— Он вошел во вкус, — мрачно закончил Воронов.

Я кивнула. Это было страшно, но это было правдой. Убийца не просто наслаждался процессом. Он наслаждался тем, что делает это для них. Для своей стаи. Для своей семьи. Каждое тело в овраге было его способом сказать: «Я здесь. Я с вами. Я приношу вам дары».

— Значит, он не остановится, — сказал Воронов. — Наоборот. Интервалы будут сокращаться. Если мы не возьмем его сейчас, девятая жертва появится еще быстрее. А потом — десятая. Одиннадцатая. Пока его не поймают или пока он сам не решит, что даров достаточно и пора переходить на новый уровень.

— Какой?

— Не знаю. Может, он решит наконец постучаться в дверь. Познакомиться. Сказать: «Привет, я ваш ангел-хранитель. Я убил для вас кучу народа. Примете в семью?»

Я представила эту картину. Лев, открывающий дверь. Незнакомец с улыбкой — такой же наглой, такой же обаятельной, такой же хищной, как у самого Полянского. «Здравствуйте. Меня зовут... ну, неважно. Я ваш братик. Я вам розы носил. И трупы. Чаю? Крысиного яду?»