Крысиный яд с лимоном: Волчья стая (СИ) - Ришелье Марьяша

— Он не постучится, — сказала я. — Он слишком осторожен. Он знает, что его не примут. Что Лев — зверь, который защищает свою территорию. Что Тая испугается. Что Саша... хотя Саша, пожалуй, единственный, кто мог бы его понять. Но Саше шесть. Он не решает, кого пускать в дом.

— Поэтому он и не стучится, — согласился Воронов. — Он ждет. Он думает, что рано или поздно они сами его заметят. Сами его позовут. Оценят его дары. Поймут, что он — один из них.

— Но они не понимают.

— И не поймут. Потому что у них уже есть своя стая. И чужак им не нужен.

Мы замолчали. На доске перед нами висела схема — четыре года наблюдений, два защитных убийства, восемь ритуальных подношений. И где-то в лесу — лопата в брезенте, которую мы нашли вчера. И неизвестный человек, который скоро поймет, что его вычислили. Если уже не понял.

— Когда будем готовить ловушку? — спросила я.

— Завтра, — Воронов взял со стола телефон. — Свяжусь с начальством. Нужны два опера в штатском, машина без опознавательных знаков, рации и полная тишина в эфире. Если он наблюдает за домом — а он наблюдает, — он должен увидеть фальшивых грабителей и клюнуть.

— А если не клюнет?

— Тогда будем искать по-другому. ДНК с лопаты, отпечатки с брезента, поквартирный обход, список всех, кто работал у Полянских. Но он клюнет. — Воронов посмотрел на меня, и в его глазах снова горел тот самый огонь. — Потому что он не может не клюнуть. Он защищал их один раз. Он считает это своей миссией. Если он увидит угрозу — он вмешается. Это сильнее его. Это его природа.

— Хищник защищает стаю, — сказала я.

— Даже если стая не знает о его существовании.

Я кивнула и взяла куртку. Пора было ехать домой — завтра предстоял длинный день. И, возможно, самая опасная ночь за все время этого дела.

— Тань, — окликнул меня Воронов, когда я уже была у двери.

— М?

— Ты веришь, что у нас получится?

Я обернулась. Он стоял у доски, глядя на схему, и лицо его было усталым, но решительным.

— У нас всегда получается, Серёж. Ты же знаешь.

— Знаю, — он усмехнулся. — Просто иногда хочется услышать это от психиатра.

— Тогда слушай официальное заключение: у нас получится. Пациент скорее жив, чем мертв. Прогноз благоприятный.

— Спасибо, доктор.

— Не за что, следователь.

Я вышла в коридор и закрыла за собой дверь. За спиной оставалась доска с фотографиями восьми женщин, схемой четырехлетнего наблюдения и красной линией, ведущей в лес — туда, где ждал человек, который хотел любви. И нашел ее в семье, которую выбрал сам.

Глава 20. Спектакль для одного зрителя, или Как поймать ангела-хранителя

Утро началось с того, что Воронов разложил на столе карту участка Полянских, испещренную красными и синими пометками, и водрузил сверху термос с кофе — видимо, в качестве пресс-папье и моральной поддержки одновременно.

— Значит так, — начал он без предисловий, когда я, еще не до конца проснувшаяся, плюхнулась на стул напротив. — План такой. Лев делает вид, что уезжает из дома. Демонстративно. Садится в машину, выезжает за ворота, уезжает в город. Это оставляет семью якобы без защиты. Тая и Саша останутся в доме. Когда наши ребята в штатском войдут — их задача будет кричать. Как можно более испуганно.

— Кричать? — я приподняла бровь, отхлебывая кофе. — Тая не похожа на ту, кто будет кричать. Она похожа на ту, кто молча возьмет со стола нож и воткнет его в грабителя между четвертым и пятым ребром. А потом вернется к своей книжке про розы.

Воронов хмыкнул:

— Именно поэтому ей и не надо изображать то, чего она не может. Она будет делать вид, что защищает сына. Это ее органика. Она — мать. Мать, которая закрывает ребенка собой, — это правдоподобно. А Саша...

— А Саша будет орать, — закончила я, и по моей спине пробежал холодок. — Громко. И очень правдоподобно.

— Именно. Мальчик будет только рад сыграть роль и помочь поймать убийцу. Ты же его слышала — он спит и видит, как дает показания в суде. Это для него не стресс, это приключение. Квест. Игра. Он будет орать так, что у убийцы сердце разорвется.

— Если у него есть сердце.

— Есть. В том-то и дело, что есть. Не такое, как у нас, но есть. Он наблюдал за этим мальчиком. Он оставлял ему розы. Он включил его в свой ритуал. Саша для него — не просто ребенок. Это волчонок. Младший член стаи. И когда убийца услышит, как волчонок кричит от страха, он не выдержит. Это будет как удар по нервам.

— Классический триггер, — сказала я. — Мы давим на самое уязвимое место. На его привязанность. На его иллюзию семьи.

— Да. И лучше всего разыграть это к ночи. Потому что ночью он приходит. Ночью он стоит у границы видимости и смотрит. Днем его может просто не быть рядом — он где-то живет, где-то работает, где-то существует в обычном мире. Но ночью он всегда там.

— А если он не придет? Если в эту конкретную ночь он решил не приходить?

— Придет. — Воронов постучал пальцем по карте. — Он приходил каждую ночь перед каждым убийством. И после них тоже. Он не пропускает ночи. Это его ритуал. Его подпитка. Его способ быть с ними. Если он не придет, мы повторим завтра. И послезавтра. Рано или поздно он увидит то, что мы ему показываем.

Я кивнула и посмотрела на схему расстановки сил. Два оперативника в штатском — «грабители». Группа захвата в лесу, на безопасном расстоянии, за пределами видимости камер. Мы с Вороновым — в машине у шлагбаума, с рацией и монитором, на который будут транслироваться все тридцать пять камер дома.

— Учитывайте только одно, — сказала я, поднимая глаза от схемы. — Он будет в ярости. Не просто зол. В самой настоящей, животной, ослепляющей ярости. Он четыре года защищал эту семью. Он убивал за нее. Он считает ее своей. И когда он увидит, как чужаки врываются в дом, как самый слабый и самый дорогой член стаи кричит от ужаса, — он не будет думать. Он будет действовать. Он будет готов убивать.

— Мы знаем, — серьезно ответил Воронов. — Поэтому группа захвата будет в полной экипировке. Бронежилеты, оружие, шокеры. Он опасен, но он не бессмертен. Мы возьмем его, как только он пересечет границу участка.

— Его лицо засветится на всех камерах дома, — добавила я. — Даже если ему каким-то чудом удастся уйти, мы будем знать, как он выглядит. А если он попытается уйти через лес — там группа захвата.

— Он не уйдет. — Воронов свернул карту и встал. — Мы не допустим.

— Ты уверен?

Он посмотрел на меня долгим взглядом, и я увидела в его глазах что-то, что видела редко. Не цинизм. Не черный юмор. Не усталость. Решимость. Чистую, стальную решимость человека, который потерял восемь свидетелей и не собирается терять девятого.

— Я не для тог за ним гоняюсь, чтобы он ушел из-под носа, — сказал он. — И потом... у меня личные счеты. Он чуть не сделал меня девятым трупом на той поляне. Я хочу посмотреть ему в глаза. Когда надену наручники.

Я кивнула. Я его понимала. Я тоже хотела посмотреть в глаза человеку, который убивал женщин на поляне за домом. Который оставлял розы на пне. Который стоял в темноте и смотрел на чужое счастье, мечтая стать его частью.

— Тогда за дело, — сказала я. — Нужно проинструктировать Таю и Сашу.

— Уже. — Воронов взял куртку. — Лев ждет нас. Сказал, что Саша уже репетирует крики. Соседи, наверное, в восторге.

— Бедные соседи.

— Бедные мы, Тань. Мы работаем с семейкой, где ребенок считает полицейскую операцию игрой, мать — поводом для вдохновения, а отец предлагает нам чай с крысиным ядом и план поимки маньяка, как будто обсуждает меню на ужин.

— Ну, — я пожала плечами, — зато скучно не бывает.

— Это да, — он хмыкнул и открыл передо мной дверь. — Поехали. У нас спектакль. И всего один зритель.

Мы вышли на улицу. Декабрьское солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона. Где-то там, в лесу, может быть, прямо сейчас стоял человек в капюшоне и смотрел на дом, не зная, что сегодня его ждет представление. Что сегодня его стая позовет его на помощь. И что он придет.