Крысиный яд с лимоном: Волчья стая (СИ) - Ришелье Марьяша

— Я думал, ты!

Мы уставились друг на друга. В рации затрещало.

— База, это пост три, — раздался голос одного из оперативников на шлагбауме. — Тут соседи с фонариками. Говорят, слышали крики о помощи. Идут к дому Полянских. Что делать?

— Задержите их, — рявкнул Воронов в рацию. — Вежливо. Скажите, что идет полицейская операция. Удостоверения покажите. В дом не пускать!

— Принято.

Воронов выдохнул и посмотрел на меня.

— Чертова семейка, — сказал он. — Из-за них мы забыли про соседей.

— Из-за них мы забыли про все, — поправила я. — Кроме мальчика, который орет так, что мертвые встают.

На мониторах тем временем сцена продолжалась. Саша «сопротивлялся», Тая «защищала», оперативники «угрожали». Все шло по плану. Но главный зритель пока не появлялся.

— Где он? — прошептала я, вглядываясь в темноту на камерах. — Где ты, братик?

— Он придет, — сказал Воронов. — Не может не прийти. Он слышит этот крик. Он знает голос мальчика. Он уже бежит. Если не споткнулся о корень.

И словно в ответ на его слова на камере номер семнадцать — та, что смотрела на задний двор и поляну, — мелькнула тень.

— Внимание, группа захвата, — Воронов схватил рацию. — Вижу движение. Семнадцатая камера, граница леса. Приготовиться. Без команды не стрелять. Он нужен нам живым.

Тень на мгновение замерла, будто прислушиваясь. Из дома доносился крик Саши — и тень дернулась, как от удара током. А потом рванула к дому.

— Пошел, — выдохнула я.

— Пошел, — подтвердил Воронов.

И мы замерли перед мониторами, глядя, как человек в капюшоне бежит через двор к задней двери, прямо на камеры. Его лицо все еще было скрыто, но каждая секунда его бега, каждое его движение теперь записывались. Он был уже не тенью. Он был целью.

Глава 23. Зверь в доме, или Когда план идет к чертям

То, что произошло дальше, я потом прокручивала в голове десятки раз — как замедленную съемку, как кадры из фильма, который кто-то решил перемонтировать в жанре боевика, хотя мы договаривались на психологический триллер.

Человек в капюшоне пересек двор за считанные секунды. Он двигался не как обычный человек — а как зверь. Пригнувшись, перетекая от тени к тени, используя каждый куст, каждую складку местности. Если бы мы не знали, куда смотреть, мы бы его не заметили. Но мы знали. И мы смотрели.

Задняя дверь дома Полянских была заперта. Он выбил ее с одного удара — плечом, без разбега, как будто это была картонная декорация, а не усиленная стальная дверь с двумя замками. Звук удара донесся даже до нашего фургона — глухой, тяжелый, какой-то окончательный.

— Он внутри, — сказала я, и мой голос прозвучал как чужой.

— Вижу, — отозвался Воронов.

Дальше мы смотрели на мониторы, как завороженные.

Человек в капюшоне взлетел по лестнице на второй этаж, перепрыгивая через ступеньки. Его движения были смазанными, почти неуловимыми — камера едва успевала фиксировать их. Один из оперативников, игравших «грабителя», вышел на лестничную площадку, видимо, услышав шум. Он даже не успел поднять руки в защитном жесте.

Удар в висок — короткий, хлесткий, без замаха. Оперативник обмяк и рухнул на пол, как мешок с песком. Его напарник, находившийся в детской, рванулся к двери — и тут же был сбит с ног. Человек в капюшоне налетел на него, повалил, прижал коленом к полу и нанес еще один удар — снова в голову, снова безжалостно, профессионально.

Воронов поперхнулся кофе.

— Он их вырубил, — прохрипел он, кашляя и тыкая пальцем в экран. — Тань, он вырубил наших оперативников! Обоих! За десять секунд!

Я смотрела на мониторы, не в силах отвести взгляд. Оперативники лежали неподвижно. Человек в капюшоне на мгновение замер, тяжело дыша. А потом сделал то, чего я не ожидала.

Он повернулся к Саше.

Мальчик стоял у своей кровати — маленький, в пижаме со «Звездными войнами», босиком. Он только что орал так, что у всего района закладывало уши, но сейчас замолчал. Просто стоял и смотрел на человека, который только что вырубил двух здоровенных мужиков.

Человек в капюшоне присел перед ним на корточки. Протянул руку — не угрожающе, а осторожно, почти нежно. Проверил, нет ли на мальчике ран или синяков. Саша что-то сказал — слишком тихо, чтобы микрофоны уловили слова. Человек выслушал, кивнул.

А потом поднялся, подошел к Тае — она стояла у стены, прижимая руки к груди, — взял ее за плечи и подтолкнул к сыну. Вложил Сашу ей в руки. Жест был ясным и однозначным: «Держи его. Я разберусь».

После этого он повернулся, схватил одного из наших оперативников за ноги и потащил его к лестнице.

— Что он делает? — прошептала я.

— Он уносит тела, — голос Воронова был хриплым. — Он думает, что это настоящие грабители. Он думает, что защитил семью. А теперь он заметает следы. Как в прошлый раз. Как с теми грабителями четыре года назад. Он уносит их в лес, чтобы закопать.

Человек в капюшоне стащил первого оперативника по лестнице, потом поднялся за вторым. Двигался он легко, будто таскать взрослых мужиков по ступенькам было для него привычным делом. На площадке он остановился, перевел дыхание и потащил обоих к задней двери — туда, откуда пришел. К лесу. К поляне. К лопате.

Воронов схватил рацию.

— Группа А, это что еще за фокусы?! Взять его! Живо! Он уносит наших людей в лес!

В рации затрещало.

— База, это группа А. Видим его. Он с двумя телами. Пытаемся окружить.

— Не пытайтесь — окружите! И окажите помощь раненым! Обоим оперативникам нужен медик! Быстро!

— Принято.

На мониторах мы видели, как темные фигуры группы захвата выдвигаются из леса, окружая задний двор. Человек в капюшоне, волочащий двух наших оперативников, замер. Он почувствовал их. Или услышал. Или просто знал — как зверь знает, когда его загоняют.

Он бросил тела. Выпрямился. И на долю секунды его лицо попало в свет прожектора — одного из тех, что освещали задний двор.

Капюшон слетел. И мы увидели его.

Молодой. Лет тридцать, может, чуть меньше. Бледное лицо, темные глаза, резкие черты — хищные, как у Льва, но более острые, более голодные. Короткие волосы, трехдневная щетина. И улыбка. Когда он понял, что окружен, когда понял, что его переиграли, — он не испугался. Он улыбнулся. Той самой улыбкой, которую я уже видела раньше. Улыбкой Льва. Улыбкой хищника.

— Попался, — выдохнул Воронов.

Человек вскинул руки — не в капитуляции, а в насмешливом жесте: «Ваша взяла». Группа захвата навалилась на него, прижала к земле, защелкнула наручники. Он не сопротивлялся. Он смеялся.

— База, это группа А. Объект задержан. Оперативники живы, без сознания, но дышат. Вызывайте скорую.

Воронов откинулся на спинку стула и закрыл лицо руками.

— Господи, — сказал он. — Мы его взяли. Мы его взяли.

Я смотрела на монитор, где все еще светился задний двор Полянских. На земле лежали двое наших оперативников — их уже переворачивали на спину медики, проверяли пульс. Рядом, прижатый к земле тремя бойцами в бронежилетах, лежал человек, который четыре года стоял в лесу и смотрел на чужую семью. Который убил десять человек (восемь проституток и двух грабителей, если наши догадки верны). Который считал себя ангелом-хранителем. Который хотел любви.

И который только что вырубил двух профессионалов за десять секунд и улыбался, когда его брали.

— Тань, — Воронов открыл лицо и посмотрел на меня, — ты видела его лицо?

— Видела.

— Он похож на Полянского. Не внешне. А вот здесь. — Воронов постучал пальцем по виску. — Улыбка. Взгляд. Наглость. Он действительно думал, что он — часть семьи.

— Да, — сказала я. — Он действительно так думал. И когда он ворвался в дом, когда он вырубил «грабителей», когда он проверил Сашу и вложил его в руки Тае — он был счастлив. Впервые в жизни. Он защищал свою стаю.

— А потом мы его взяли, — мрачно закончил Воронов. — И его стая осталась за дверью.

Мы молча смотрели на мониторы. Группа захвата уводила задержанного. Санитары грузили оперативников на носилки. В доме Полянских зажегся свет во всех окнах — Тая, видимо, успокаивала Сашу, который, скорее всего, уже не кричал, а требовал подробностей: «Ну что? Поймали? Его будут судить? А можно я дам показания? И покормить его перед допросом надо, а то он голодный, он за мной гонялся и устал».