Крысиный яд с лимоном: Волчья стая (СИ) - Ришелье Марьяша

— Поехали, — сказала я. — Надо допросить его. И надо сказать Льву.

— Льву, — Воронов вдруг хмыкнул. — Интересно, он расстроится, что его «братика» взяли?

— Думаю, он скорее расстроится, что не смог дать ему пять минут до наручников.

Воронов кивнул, завел двигатель, и фургон медленно покатил к дому Полянских.

Ночь еще не закончилась. А впереди был допрос человека, который убивал, чтобы быть любимым.

Глава 24. Братский разговор, или Пять минут без записи

В коридоре перед допросной было тихо. Так тихо, что я слышала, как гудит люминесцентная лампа под потолком — мерно, нудно, как комар в летнюю ночь. Воронов стоял у стены, скрестив руки на груди, и смотрел в одностороннее стекло с таким выражением, будто пытался прожечь его взглядом. Я стояла рядом, но смотрела не на стекло — на Льва Полянского.

Он приехал через двадцать минут после того, как мы взяли убийцу. Воронов позвонил ему сразу, как только задержанного погрузили в патрульную машину. И вот теперь Лев стоял у стекла, за которым сидел человек, называвший себя его «братом», и молчал. Уже пять минут молчал. Просто смотрел.

Там, внутри, за стеклом, сидел Дмитрий Салтычихин. Тридцать один год. Судя по документам, найденным в его кармане, — уроженец соседней области, без постоянной регистрации, без судимостей, без семьи. Чистый лист. Призрак. Человек-невидимка, который четыре года стоял в лесу и смотрел на чужую жизнь.

Он сидел за металлическим столом, пристегнутый наручниками к кольцу в столешнице, и улыбался. Не нервно, не испуганно — хищной, насмешливой улыбкой, которая до жути напоминала улыбку Льва. Будто это он нас поймал, а не мы его. Будто он знал что-то, чего не знали мы. Будто все шло по его плану.

— Он даже не нервничает, — заметил Воронов. — Сидит и лыбится. Как будто мы ему чай с печеньем предложили.

— Он не лыбится, — тихо сказал Лев. — Он улыбается. Это другое.

— Да какая разница?

— Большая. — Лев наконец оторвал взгляд от стекла и повернулся к нам. — Вы не понимаете. Он улыбается, потому что он наконец-то здесь. Не в лесу. Не у камер. А рядом с нами. Его взяли возле моего дома. Он защищал мою семью. Он видел Сашу. Он трогал Таю. Он был внутри. Понимаете? Для него это не арест. Это посвящение.

Мы с Вороновым переглянулись.

— И что вы предлагаете? — спросила я.

— Дайте мне пять минут, — сказал Лев. — Без записи. Без протокола. Просто я и он.

— Вы с ума сошли? — Воронов отлепился от стены. — Это подозреваемый в десяти убийствах! Мы не можем пустить к нему гражданского, тем более владельца дома, у которого все произошло!

— Можете, — спокойно возразил Лев. — У вас есть мои показания. У вас есть запись с камер. У вас есть его документы. Вы его взяли. Но он молчит. Вы думаете, он заговорит с вами? С психиатром? Со следователем? — Он покачал головой. — Он заговорит только со мной. Потому что он четыре года хотел быть мной. Хотел быть со мной. Он считает меня своим... кем-то. Братом. Отцом. Не знаю. Но он меня уважает. Он защищал мою семью. Это достойно ответного уважения. Дайте мне поговорить с ним. И он расскажет все.

— Это против всех правил, — сказал Воронов, но уже менее уверенно.

— Правила созданы, чтобы ловить обычных преступников, — Лев посмотрел ему прямо в глаза. — А он не обычный. Он — я. Только без Таи. Без Саши. Без дома. И вы это знаете.

Повисла пауза. Я смотрела на Льва — на его спокойное, хищное лицо, на его глаза, в которых сейчас было что-то, чего я раньше не видела. Не жалость. Не сочувствие. Признание. Он узнавал себя в этом человеке. И это его не пугало. Это его... заинтересовывало.

— Пять минут, — сказал Воронов наконец. — Я отключаю запись. Но я буду здесь. У стекла. Одно лишнее движение — и я вхожу.

— Договорились, — кивнул Лев.

Он снял куртку, оставшись в темном свитере, поправил воротник и направился к двери допросной. Я видела, как он на мгновение замер перед дверью, глубоко вздохнул — и вошел.

Мы с Вороновым прильнули к стеклу. Он отключил запись на пульте, и теперь мы могли только смотреть и слушать через динамик, который он оставил включенным.

Человек в наручниках поднял голову. Увидел Льва. И улыбка его стала шире. Не насмешливой. Радостной. Почти счастливой. Так улыбается ребенок, который ждал отца с работы и наконец дождался.

— Здравствуй, — сказал Лев, садясь напротив него. — Я Лев Полянский.

— Я знаю, — голос Дмитрия был низким, хрипловатым, но спокойным. — Я тебя знаю. Ты — Лев. Я тебя давно знаю.

— А я тебя — нет. Но хочу узнать. Ты меня удивил.

— Чем?

— Всем. — Лев чуть усмехнулся. — Тем, как ты вырубил двоих. Тем, как ты проверил моего сына. Тем, как ты вложил его в руки моей жены. Ты защищал мою семью. Это достойно уважения.

Дмитрий моргнул. Его улыбка на секунду дрогнула — будто он не ожидал услышать такое.

— Ты... ты правда так думаешь?

— Да. Я правда так думаю. — Лев положил руки на стол — открытый, не угрожающий жест. — Ты четыре года наблюдал за моим домом. Ты убил грабителей, которые могли навредить моим. Ты оставлял розы для моей жены через моего сына. Ты хотел быть частью моей семьи. И я здесь, чтобы сказать тебе спасибо. За грабителей. За розы. За моего сына.

Дмитрий молчал. Его лицо, до того светившееся торжеством, вдруг стало растерянным. Он ждал допроса — жесткого, холодного, с давлениями и угрозами. Он был готов к этому. Он играл роль. А тут... благодарность. Признание. То, чего он ждал четыре года.

— Но ты убил восемь женщин, — продолжил Лев, и его голос стал жестче. — Проституток. Они не угрожали моей семье. Они ничего нам не сделали. Зачем?

Дмитрий опустил глаза.

— Это были дары, — сказал он тихо. — Я хотел дарить. Я хотел, чтобы ты знал, что я рядом. Что я сильный. Что я могу. Что я достоин.

— Достоин чего?

— Быть с вами.

Лев медленно кивнул.

— Ты защищал мою семью, — повторил он. — Ты рисковал собой ради моей жены и моего сына. Я ценю это. Но проститутки... — Он покачал головой. — Это было лишним. Ты понимаешь?

— Понимаю, — прошептал Дмитрий. — Но я не мог остановиться. Это было... как дышать. Я приходил, смотрел на ваш дом, и мне было хорошо. А потом я убивал — и мне было еще лучше. Потому что я делал это для вас.

— Ты делал это для себя, — мягко сказал Лев. — Не для нас. Мы не просили тебя убивать.

— Знаю. — Дмитрий поднял голову, и я увидела в его глазах странную смесь боли и гордости. — Но я все равно делал. Потому что я — такой же, как ты. Только у меня нет Таи. Нет Саши. Нет дома. А у тебя — есть. И я хотел...

— Чего?

— Хотел, чтобы ты знал, что ты не один. Что есть кто-то, кто тебя понимает. Кто такой же. Кто может быть рядом. Даже если ты его не видишь.

Лев долго смотрел на него. Потом встал, обошел стол и встал рядом с Дмитрием. Тот напрягся, но не отвел взгляда.

— Спасибо за грабителей, — сказал Лев. — За розы. За Сашу. Это то, что ты сделал правильно. За это я тебя уважаю. Но за женщин тебя будут судить. И я не смогу тебе помочь. Ты понимаешь?

— Понимаю, — Дмитрий кивнул. — Но ты пришел. Ты говоришь со мной. Этого достаточно.

Лев протянул руку и на мгновение сжал его плечо.

— Ты не один, Дмитрий, — сказал он. — У тебя есть я. Не как брат. Не как отец. Как человек, который тебя видит. Этого хватит?

Дмитрий закрыл глаза. По его щеке скатилась слеза — первая, которую он пролил за все время. И он кивнул.

— Хватит, — сказал он. — Я все расскажу. Все. С самого начала. С того дня, как увидел ваш дом.

Лев отпустил его плечо и вышел из допросной. В коридоре он остановился, прислонился к стене и закрыл глаза. Я видела, как дрожат его пальцы — впервые за все время. Он не был холоден. Он не был равнодушен. Он просто умел держать себя в руках.

— Он заговорит, — сказал Лев, не открывая глаз. — Он все расскажет. Можете включать запись.

— Что вы ему сказали? — спросил Воронов, и в его голосе было что-то новое. Уважение?