Крысиный яд с лимоном: Волчья стая (СИ) - Ришелье Марьяша

— Как дары, — подтвердил он. — Я думал, что Лев поймет. Что он увидит и скажет: «Это сделал кто-то, похожий на меня. Кто-то, кто понимает». Я хотел, чтобы он знал, что он не один. Что есть кто-то еще. Кто-то, кто может быть рядом.

— Но он не понимал.

— Он не понимал, — Дмитрий вздохнул. — А потом появились вы. И я понял, что вы меня ищете. Я должен был остановиться. Но не мог. Потому что каждая новая смерть делала меня ближе к ним. Каждая роза на пне — это был мой способ сказать: «Я здесь. Я люблю вас. Я часть вашей семьи».

Он замолчал. В допросной повисла тишина — тяжелая, вязкая, пропитанная шестью годами одиночества, одержимости и крови. Я смотрела на него — на человека, который убил десять человек и считал это проявлением любви. Который хотел быть частью семьи и стал ее темной тенью. Которого наконец-то увидели — но не так, как он мечтал.

Воронов вернулся, кивнул мне: группа уже едет к оврагу. Я посмотрела на Дмитрия.

— Что вы чувствуете сейчас? — спросила я.

— Спокойствие. — Он улыбнулся — грустно, почти по-человечески. — Я рассказал. Меня услышали. Лев меня увидел. Он сказал, что я не один. Этого достаточно. Я знаю, что со мной будет — суд, тюрьма, может, психушка. Но это неважно. Важно, что я наконец-то перестал быть тенью. Я стал настоящим. Для него.

— Для него, — повторила я. — А для себя?

Он не ответил. Только опустил глаза и замолчал. И я поняла, что ответа он не знает. Потому что все эти годы он жил не для себя, а для них. И теперь, когда его отделили от них, — он остался ни с чем.

Я выключила диктофон. Допрос был окончен. Впереди были раскопки в овраге, суд, приговор. Но где-то глубоко внутри я знала: главное мы уже услышали. Исповедь человека, который шесть лет стоял в лесу и смотрел на чужую жизнь, мечтая стать ее частью.

И стал. Только не так, как хотел.

Глава 26. Прощение, или Женщина, которая обняла убийцу

Следующий день начался с того, что в офис вошла Тая.

Я сидела за своим столом, разбирая расшифровку вчерашнего допроса, когда дверь открылась — без стука, без предупреждения, — и на пороге возникла она. Маленькая, хрупкая, в том самом салатовом свитере крупной вязки, который я уже привыкла на ней видеть. Вишневые волосы были распущены и струились до самых пяток, переливаясь в тусклом офисном свете, как дорогой шелк. Голубые глаза смотрели спокойно, но в их глубине таилось что-то, чего я раньше не замечала. Не страх. Не тревога. Что-то другое. Решимость. Та самая сталь, которая прорезалась в ней каждый раз, когда речь заходила о семье.

Воронов, сидевший за соседним столом с кружкой кофе, поднял голову и замер. Он явно не ожидал увидеть ее здесь. Я — тоже.

— Тая? — я отложила бумаги. — Что-то случилось?

— Можно с ним поговорить? — спросила она тихо, но без колебаний. — С убийцей.

Я переглянулась с Серёгой. Он медленно поставил кружку на стол и выпрямился. По лицу было видно, что он прокручивает в голове все возможные сценарии — от истерики до нападения.

— С Дмитрием Салтычихиным? — уточнила я, хотя и так знала, о ком речь.

— Да.

— Зачем?

Она чуть склонила голову к плечу — жест, который делал ее похожей на любопытную птицу.

— Он защищал моего сына. Я хочу сказать ему спасибо.

Воронов открыл рот, закрыл, снова открыл.

— Тая, — сказал он медленно, — вы понимаете, что этот человек убил восемь женщин? Что он год носил трупы к вашему забору? Что он...

— Я знаю, кто он, — перебила она. — Я знаю, что он сделал. Я не оправдываю его. Но он защитил Сашу. Он ворвался в дом и спас моего ребенка от людей, которых он считал грабителями. Он проверил, цел ли Саша. Он вложил его мне в руки. Я видела это. И я хочу сказать ему спасибо. За сына. Только за это. Остальное — ваша работа. А это — мое.

Повисла пауза. Я снова переглянулась с Вороновым. Формально она имела право на встречу — как потерпевшая сторона, как свидетель, как владелица дома, за которым нашли десять трупов. Но на практике... черт, на практике такие встречи обычно заканчивались либо криками, либо слезами, либо попыткой нападения. А Тая была непредсказуема. Она жила с двумя социопатами. Она писала сказки про розы, которые врут. Она смотрела на мужа-хищника с обожанием, достойным греческой трагедии. Что она могла выкинуть в допросной?

— Хорошо, — сказала я наконец. — Но мы будем рядом. За стеклом. Если что-то пойдет не так...

— Не пойдет, — спокойно ответила Тая. — Я просто хочу поговорить.

Мы провели ее в коридор, ведущий к допросной. Воронов шел чуть впереди, я — рядом с Таей. Она двигалась легко, почти бесшумно — как и ее муж, она обладала той странной звериной грацией, которая не вязалась с ее кукольной внешностью. Только тапочки-монстры сегодня были не на ней — вместо них она надела простые балетки, и от этого казалась еще меньше, еще беззащитнее.

У двери допросной она остановилась и посмотрела на меня.

— Я одна?

— Да. Он в наручниках. Охрана за дверью. Мы — за стеклом. Если захотите выйти — просто скажите.

— Я не захочу.

И она вошла.

Мы с Вороновым заняли свои места у одностороннего стекла. Он включил динамик — на этот раз с записью, все по протоколу. Внутри допросной горел все тот же холодный люминесцентный свет. Дмитрий Салтычихин сидел за металлическим столом — уставший после вчерашнего многочасового допроса, но все с той же странной, умиротворенной улыбкой, которая появилась у него после разговора со Львом.

Когда дверь открылась и вошла Тая, он поднял голову. И замер.

Я видела, как изменилось его лицо. Улыбка исчезла, сменившись выражением, которое я не могла расшифровать. Изумление? Благоговение? Страх? Он ждал кого угодно — следователя, адвоката, прокурора, — но не ее. Не женщину с вишневыми волосами, которая была центром его вселенной четыре года. Шесть лет. Всю его тайную жизнь.

— Привет, — сказала Тая. Голос ее звучал мягко, почти буднично. Так, будто она зашла к соседке за солью.

— Здравствуй, Тая, — ответил он хрипло. Он впервые произнес ее имя вслух — не в лесу, не шепотом в темноту, а глядя ей в глаза. И было видно, чего ему это стоило.

Она подошла ближе, встала у стола, разглядывая его. Не как подозреваемого. Не как монстра. Как человека.

— Ты Дима, да? — спросила она. — Можно так называть?

Он моргнул. Этот простой вопрос — «можно так называть?» — кажется, пробил его броню сильнее, чем все вчерашние допросы вместе взятые.

— Можно, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я Дмитрий Салтычихин. Но Дима лучше.

И тогда Тая сделала то, чего не ожидал никто. Ни я. Ни Воронов. Ни сам Дмитрий.

Она обошла стол. Подошла к нему вплотную. И обняла.

Маленькая, хрупкая, она прижалась всем телом к человеку, который убил десять человек. К человеку, который год носил трупы к ее забору. К человеку, который стоял в лесу и смотрел на ее окна. Она обняла его — не формально, не сдержанно, а по-настоящему. Так, как обнимают родных. Так, как обнимают тех, кому благодарны.

— Спасибо, — прошептала она, уткнувшись лицом в его плечо. — За сына.

Дмитрий замер. Его руки, прикованные к столу, дернулись — рефлекторно, бессознательно, пытаясь обнять ее в ответ. Но наручники не пускали. И тогда он просто склонил голову, прижался щекой к ее вишневым волосам и заплакал.

Это были первые слезы, которые мы видели у него за все время. Не скупые капли, как вчера при разговоре со Львом, а настоящие, горячие, беззвучные слезы, которые текли по его щекам и падали на салатовый свитер Таи. Он плакал, как плачут дети — беззвучно, всем телом, вздрагивая плечами.

— Я не хотел... — прошептал он. — Я не хотел никого пугать. Я просто хотел быть с вами. Я просто хотел...

— Я знаю, — сказала Тая, не разжимая объятий. — Я знаю.

Мы с Вороновым стояли за стеклом и молчали. Я чувствовала, как к горлу подступает ком — профессиональный, циничный психиатр, который видел все, чуть не плакал в допросной наблюдательной. Воронов рядом со мной шумно выдохнул и провел ладонью по лицу.