Сезон отпусков - Уивер Бринн

Нужно прибраться. Я складываю инструменты. Обрабатываю измельчитель средством «Отвянь!» в надежде, что оно справится с кровью, раз ему удалось отбелить уличную пластиковую мебель, когда я обрабатывала ее после местного бродячего кота Дага. Кусок кости Брайса уношу в свой домик, заворачиваю в фольгу и убираю в холодильник. Затем поднимаюсь наверх.

Только когда я включаю душ и жду, пока вода нагреется, мне удается внимательно разглядеть свое отражение. По лицу размазаны кровь и грязь. В волосах застряли кусочки Брайса и теперь поблескивают среди темных прядей. Я похожу на дикарку – выгляжу почти так же, как в день побега из того дома ужасов, где за мной с деревьев следили стервятники. Тогда я была совершенно безумна, а сердце у меня – разбито. Возможно, сейчас я более собранна, менее измучена страхом и невыносимой болью, но в моем отражении все еще читается что-то безрассудное. Словно я могу в любой момент сорваться и убежать, не оглядываясь, куда-нибудь на необитаемый остров.

Однако я полна решимости – никуда больше не побегу. Только здесь я по-настоящему в безопасности. Найти Гиблый Мыс после безуспешных попыток скрыться от своего горя – все равно что наткнуться на магический портал в мир, где можно стать кем угодно. Это, конечно, не жизнь с чистого листа, но на что-то получше рассчитывать не приходится. Теперь это мой дом. И я здесь нужна.

Наклоняюсь ближе к зеркалу, почти вплотную к своему отражению, и от дыхания запотевает стекло. Зачесываю челку назад, открывая светлую кожу лба. Оттенок волос настолько темный, что кажется почти черным. Лишь у самых корней едва виднеется светлая полоска, которая тут же растворяется в коричневом. Иногда мне кажется, что мое собственное тело сопротивляется тому, кем я решила стать.

Прикусив нижнюю губу, я обращаю внимание на телефон. Вхожу в свой фейковый аккаунт в личном разделе форума «Нераскрытые истины» – это сообщество детективов-любителей, за которым я время от времени слежу. Именно эти люди активнее всех пытались найти меня, когда я только исчезла, и до сих пор мое имя иногда мелькает на их сайте. Открываю общий раздел, где перечислены основные темы, и пролистываю последние сообщения. Там болтают о глухом деле из штата Вашингтон, о серийном убийце, которого самого убили в Луизиане, о нескольких пропавших без вести. Однако в общем потоке сообщений за последние дни нет ничего конкретного или тревожащего. Уж точно ничего, что хоть как-то напоминало бы о моем испоганенном прошлом. Даже такие истории, как моя, со временем просто забываются. Исчезнуть куда проще, когда у тебя не осталось семьи, которая хранила бы о тебе память.

Вздохнув с облегчением, я ставлю на телефоне напоминание купить краску для волос, кладу его и залезаю в душ.

Когда покидаю домик на южной окраине огромной территории особняка, стоит полдень. У меня в сумке лежит изуродованная кость Брайса, а я направляюсь к поместью Ланкастеров – внушительному каменному зданию, которое отбрасывает тень родового богатства на весь Гиблый Мыс. Мужчина, который обитает внутри, еще более жуткий, чем сам особняк. И это мое самое любимое создание в этом городе. Мой лучший друг.

Всего два человека могут просто так войти в его дом – и я одна из них.

В прихожей пусто. Легкое чувство беспокойства разливается по телу. Обычно, стоит войти в дом, как тебя тут же встречает волна звуков, делающая строгое, отделанное камнем пространство уютнее: классическая музыка, старые фильмы или тихий, но гулкий голос самого Артура, который говорит сам с собой.

Тишина здесь – редкость.

– Артур! – зову я, зайдя в гостиную.

Никто не отвечает. Я хмурюсь и иду дальше, в библиотеку, где он проводит бо2льшую часть времени, читая у камина, даже в теплую погоду.

– Артур… Я пришла накормить вас обедом…

Я уже иду мимо коридора, ведущего на кухню, когда Артур неожиданно выпрыгивает из-за статуи с ножом в зубах – что само по себе достижение для восьмидесятилетнего человека, передвигающегося только с ходунками.

– Господи Иисусе, Артур…

Он хватается за рукоять ножа и начинает им замахиваться.

– Ты еще кто такая?

– Это я, Харпер.

Артур толкает ходунки в мою сторону, угрожающе крутя ножом.

– Если ты пришла меня обокрасть, воровка, то я тебя зарежу!

– Я не воровка. Я Харпер. Занимаюсь садом. Живу в доме на территории.

На испещренном морщинами лице Артура теперь читается легкое замешательство.

– Я приготовлю вам обед. Как и каждый день.

– Обед?

– Да, хотите, сделаю ваш любимый сэндвич? Пастрами на ржаном хлебе. Вы проголодались?

Артур моргает, его густые белые брови ползут вверх, туман в глазах, кажется, немного рассеивается, и он опускает нож. Из моих легких вырывается вздох облегчения. Я протягиваю руку, а он смотрит на нее так, словно по линиям на моей коже можно разгадать какие-нибудь страшные тайны.

– Харпер, – наконец произносит он, вкладывая рукоять ножа мне в ладонь, – ну конечно. А я-то принял тебя за воровку!

Он щурится, когда я вопросительно приподнимаю бровь.

– Кто-то забирается в дом и ворует мои вещи.

Стараясь сохранять спокойное выражение лица, я беру его под руку и веду на кухню.

– Почему вы так решили?

– У меня пропали туфли.

– Кто-то украл ваши туфли?

– Да.

– Зачем?

– Они от Стефано Риччи, – ворчит Артур, словно это должно все объяснить.

– И кто-то захотел их забрать? Потому что…

– Потому что они от Стефано Риччи, – говорит он, закатывая глаза, будто я только и делаю, что порчу ему жизнь. – Они же восхитительны.

– Ладно. – Мы входим на кухню, и я усаживаю старика в уголке, где он обычно ест. Когда Артур устраивается поудобнее, я ставлю свою сумку на мраморную столешницу и мою руки. – Значит, кто-то украл ваши восхитительные, ношеные, стариковские туфли. Если вы вдруг допускаете, что никто к вам не залезал, а вы просто куда-то спрятали свою прекрасную обувь, а потом забыли, – я могу чуть позже поискать. У вас пропало что-то еще?

– Да, сахарница с кристаллами Сваровски.

Я с удивлением смотрю на него.

– Сахарница? Кто-то украл вашу сахарницу?

– Это дорогая вещь.

– Дорогая для «Ломбарда Полли»? Или сгодилась бы и для международного черного рынка сахарниц?

Артур глядит на меня сердито, но я знаю, что ему нравится, когда его дразнят. Именно поэтому мы вообще подружились. Когда четыре года назад я приехала в город, даже и не подумала, что должна бояться его сварливого характера вкупе с огромным состоянием. И Артур счел это приятно необычным.

– Полли не способна отличить дизайнерскую вещь от ширпотреба, пустая твоя голова!

– О чем вы вообще?

– Ради всего святого, Харпер. Я говорю о стульях!

– О нет, только не ваши стулья! – восклицаю я, прикладывая тыльную сторону ладони ко лбу. – Какой ужас!

– Кажется, ты обещала мне пастрами.

– Именно так. – Я слегка кланяюсь ему и направляюсь к холодильнику, чтобы найти пастрами и сыр проволоне. Однако в холодильнике лежат не только продукты. Не оборачиваясь, я добавляю: – Та самая суперособенная сахарница… Она зеленая?

– Да. И крышка у нее инкрустирована кристаллами Сваровски.

На одной из полок, прямо на уровне глаз, стоит сахарница. Я поднимаю крышечку и вздыхаю.

– Э-э-э… Не она? – спрашиваю я, повернувшись к Артуру с сахарницей в руке. Сначала в его глазах мелькает удивление, но он быстро подавляет эту эмоцию и смотрит на свою драгоценность так сердито, будто это она во всем виновата.

– Я ее туда не ставил, – заявляет он.

Можно поспорить. Сказать, что никто не станет проникать в дом, чтобы украсть туфли или спрятать сахарницу там, где он ее в жизни не найдет. Но я не делаю этого. Спор не приведет ни к чему – только зря расстроит Артура, потому что он просто не помнит. Пока старик забывает мелочи, однако настанет день, когда он больше не вспомнит меня.

Артур притягивает к себе газету, теребит уголок страницы и долго сверлит взглядом мое лицо, прежде чем наконец отвести глаза. Раньше за ним этого не водилось. Бесцельно теребить вещи. Смотреть на меня так, словно он не может понять, кто я. С тех пор как я появилась на Гиблом Мысе, он был единственным человеком, который по-настоящему понимал меня. А теперь между нами будто вырастают стены – мы возводим их, чтобы сохранить того человека, кем он все еще хочет быть. И, возможно, наблюдать его медленное угасание тяжело именно поэтому.