Прости меня, отец - Сент-Клер Катерина

Иден отвратила меня от всех других, иначе не скажешь. Воспоминание о ней цепляется за меня, преследуя в каждой мысли и вдохе. Ощущение ее кожи между моими пальцами, ее вкус на моих губах выжжены в моем уме, впечатаны в мою душу. И ничто, насколько бы оно ни было соблазнительным или удобным, не сравнится с дикой силой этой связи. Как будто она заклеймила меня, не оставив места ни для кого больше.

Я бросаю взгляд на женщин вокруг меня и чувствую только пустоту. С тем же успехом они могут быть тенями, безликими и незапоминающимися, по сравнению с ярким, всепоглощающим присутствием Иден в моей голове.

И это проблема. Я могу думать только об Иден, чувствовать только ее. Она – та, кого я хочу, кого я жажду, и никакому алкоголю, никаким случайным встречам не изменить этого. Священник во мне знает, что эта одержимость опасна, она ведет меня по дороге, которую я клялся избегать. Но человек – грешник – не может удержаться и не предаться ей, притянутый тьмой, как мотылек – пламенем.

Все, чего я хочу – перегнуть ее через свое кресло у алтаря и вбиваться в нее, пока ее голос не будет звучать в церкви громче, чем мог бы любой хор…

– Ты в порядке?

Я смотрю вниз, замечаю мелкую дрожь и ставлю напиток на барную стойку, пытаясь успокоиться. Прочистив горло, я выдавливаю жалкую улыбку.

– Долгий день. Даже у священников они бывают, – признаю я. Правда звучит тяжелее, чем я хотел бы.

Барменша наклоняется над стойкой, изучая меня с видом накопленной мудрости.

– По моему опыту, у любого мужчины, сидящего за баром так поздно в ночь понедельника, голова полна сожалений, отец, – говорит она прямо, но не зло. – Почему бы вам не утопить эти мысли в стакане и не придержать раскаяние до тех пор, пока не закроются двери церкви?

Ее грубая честность жалит, но я не могу ее не ценить. Я смотрю в напиток перед собой, янтарная жидкость отражает тусклый свет.

– Пить это не грех, отец, – добавляет она со вздохом. – Вы и так отдали свою жизнь Главному наверху, – продолжает она, постукивая по моему кольцу. – Нет нужды наказывать себя дальше, отказываясь от немногих удовольствий, доступных вам благодаря Христовой жертве.

Она собирается уходить, привлеченная знаками другого клиента. Но что-то заставляет меня остановить ее:

– Как тебя зовут?

– Рене, – кивает она. – Вы можете знать мою дочь, Зои.

Я удивленно моргаю. Легкомысленная говорливая глупышка, которая вертится рядом с Иден до и после мессы, кажется настолько далекой от женщины, стоящей передо мной. В ее манерах мало от грации Зои – Рене грубее и выглядит как женщина, повидавшая суровую часть жизни.

– Мой муж женился снова. Изменил, потом нашел симпатичную замену, – говорит она прямо, в глаза поблескивает обида. – Так что я теперь держусь в задней части церкви. Кажется, я больше не подхожу остальному приходу. Но меня это не волнует.

Мои мысли возвращаются к передним скамьям Сент-Майкл, всегда заполненным богатейшими жителями Айдлвуда. Их отработанные улыбки пусты, их вера нужна только для видимости и спасения.

Деньги и власть – две силы, которые берут верх даже в доме Господа.

Вибрация в моем кармане вытаскивает меня из мыслей. Я делаю большой глоток из стакана перед тем, как взглянуть на экран. На нем незнакомый номер. Я колеблюсь, но отвечаю все равно.

– Алло? – говорю я, и шум отдаленных разговоров наполняет динамик.

– Забудьте о том, что я сказал вам про Зака, – голос Эйдена ломается, непритворный и дрожащий.

Я сжимаю бокал сильнее, вспомнив короткий и напряженный разговор – тот, в котором Эйден разболтал обо всех гадостях, которые Зак и его друзья сделали Иден. Мне пришлось собрать все силы, чтобы не задушить парня на месте.

– Эйден, откуда ты взял мой номер?..

– Он был в телефоне моего отца, – шипит он. – Что ты сделал с моей сестрой в церкви? – его слова сочатся обвинением, как ядом.

– С Иден все хорошо?..

– Хорошо? – фыркает Эйден, и я отчетливо слышу его неверие. – Она только что показала всей, нахер, компании ебаные шрамы от селфхарма, а потом добила, рассказав, почему вернулась домой из университета. Экстренные новости: все хуже, чем я мог представить, – выпаливает он, слова текут бурным потоком.

Он не совсем адекватен, зол? Или пьян? Или и то, и то. Прекрасно.

– Что она сказала? – нажимаю я, чувствуя разъедающий ужас. Немногое, что я знаю о ее прошлом до того, как она вернулась, это и есть – немногое. Но я помню, что она сказала тем вечером, когда я нашел ее в парке.

Ее изнасиловали.

– Хрена с два я тебе скажу, – огрызается Эйден ощетинившись. – Но я знаю, что она мало кого подпускает к себе, а теперь она там, вжатая в дерево, целуется с Лукой…

Слова Эйдена – как удар в живот, они разжигают ярость, текущую по моим венам. Мысль об Иден, моей Иден, с другим мужчиной – его руки на ней, его губы берут то, что должно быть моим, – посылает волну гнева, накрывающую меня. Я сжимаю кулаки, сердце колотится, каждым ударом усиливая ревность, которая быстро становится чем-то более темным, первобытным. Как она посмела подпустить кого-то к себе? Желание обладать, которое я пытался сдерживать, теперь возвращается к жизни, требуя действовать. Она принадлежит мне, и будь я проклят, если позволю кому-то прикоснуться к ней.

– Скажи мне, где вы. Сейчас, – перебиваю я его ругань.

– Чтобы ты рассказал моим родителям? – фыркает Эйден. – Я думал, что, если покаяться в том, что случилось с Заком, это успокоит мою совесть, а не даст тебе причину отпиздить его. Какие бы извращенские мысли ни были у тебя о моей сестре, ты прекращаешь сейчас, – угрожает он, и от мысли о том, что ее отнимут, сводит живот.

– Неужели? – отвечаю я, тяжело глядя на Рене.

– Будь осторожен, отец, – предупреждает Эйден, его тон ядовит. – Будет жаль, если кто-то услышит о том, насколько близкие отношения ты заводишь со своими алтарниками, когда двери закрыты.

Звонок обрывается, и я неверяще смотрю на телефон, ярость кипит в моих венах. Я готов придушить его нахрен.

– Рене, – зову я, привлекая внимание барменши ровно тогда, когда она наполняет чей-то стакан.

– Да? – спрашивает она, прищурившись с любопытством.

– Где твоя дочь сегодня? – спрашиваю я спокойно, хотя мой разум далек от этого.

Ее лицо кривится в легком недоумении:

– Где-то, где не одобрит ее папаша, это точно, – смеется она, но я не поддерживаю шутку. – А что?

– Один мой кузен дружит с ней и говорил, что они пошли куда-то этим вечером. Я боюсь, что он выпил слишком много, к тому же, я не знаю точно, где они.

Она качает головой, забавляясь:

– Вы отвратительный лжец, отец. Но я верю, что, когда вы лжете, на это есть хорошая причина.

Я вздыхаю, раздраженно тряся головой.

– Я хочу знать, где Иден Фолкнер, – признаю я, глядя, как замирает Рене.

– Дочка Дэвида Фолкнера? – спрашивает она, произнося его имя как что-то гадкое.

Я киваю, и ее взгляд тяжелеет, в нем вспыхивает что-то мрачное.

– Вы близки с Фолкнерами? – прощупывает она, ее голос полон подозрения.

– Нет, – отвечаю я твердо. – Но я должен найти ее раньше, чем это сделает ее отец.

Она смотрит на меня долго, изучающе, ее губы медленно изгибаются в искренней улыбке.

Она вздыхает, окидывая взглядом бар, как будто взвешивая свои следующие слова.

– У водохранилища. Там вид на закат и место для купания. Зои сказала мне, что они едут туда. Но послушай, – она наклоняется ко мне и говорит низко и серьезно: – Что бы ни связывало тебя с Фолкнерами, не втягивай мою девочку в это.

– Что ты знаешь о них? – нажимаю я, чувствуя, что под ее предупреждением кроется что-то еще.

Она качает головой. В ее глазах ледяное презрение.

– Когда я была замужем за отцом Зои, я видела, какие мерзости Дэвид Фолкнер и его богатенькие дружки проворачивали прямо под крышей церкви. Я была готова пойти к отцу Кевину и полиции, – шепчет она, ее голос дрожит. – Два дня спустя мне выдали свидетельство о разводе. А потом на меня напал с ножом какой-то отморозок в маске, когда я шла с работы. Потеряла и работу тоже, спасибо кому-то из подружек его жены. Зои не говорила со мной месяцами. Я чуть не допилась до смерти в этом самом баре. Единственная причина, по которой я все еще хожу в эту проклятую церковь, это присмотр за моей девочкой. Фолкнеры – зло. Я бы держалась от них подальше.