Прости меня, отец - Сент-Клер Катерина

– «Что, если я пойду на мессу сегодня? Можем поговорить после», – бормочет Роман, вслух читая сообщение Луки. – Уже планируешь встречу с красавчиком?

Я выхватываю телефон у него, бросаю на кровать и раздраженно трясу головой:

– Ты предпочтешь, чтобы я его игнорировала? После того, что ты сделал прошлой ночью? Последнее, что нужно нам обоим, это слух о том, что между нами что-то есть, отец.

Он выглядит так, будто собирается спорить, но молчит, разглядывая меня так пристально, что кожу покалывает.

– Мне нравится, как ты выглядишь в моей рубашке, – шепчет он, почти улыбаясь, когда мои щеки теплеют.

– Не привыкай к этому, – возражаю я, проходя мимо. – Я воняю рвотой, и уже почти полдень. Мне нужно помыться перед мессой. Это день службы у нас обоих, отец, – добавляю я с усмешкой, прикидываясь, что меня тошнит, когда сую палец в горло.

Я шагаю к ближайшей двери и понимаю, что она заперта.

– Это не ванная, – говорит Роман, довольная улыбка появляется на его лице, когда он кивает на дверь рядом. – Тебе туда.

Я смотрю на запертую дверь, потом на него:

– А что там за черт?

– То, к чему ты не готова, – фыркает он, толчком открывая дверь ванной. – Я сложил твои вещи в стирку. Они должны высохнуть к тому времени, как ты выйдешь из душа.

Я захожу в комнату. Ванная безупречна, и это почти нервирует. Белая плитка сияет под мягким светом, воздух слегка пахнет мылом и антисептиком. Это место отражает необходимость в порядке и контроле – все тщательно выстроено, ни следа бардака. Лейка душа, наполированная до блеска, стоит наготове, будто ожидая какой-то беззвучной команды, и аккуратно сложенные на полке полотенца рассказывают о человеке, поддерживающем строгую дисциплину во всех аспектах своей жизни.

Кое-кто здесь чуточку контрол-фрик.

– Оставлю тебя. Нечего обсуждать прошлую ночь, – бормочет он, сделав шаг назад, хотя его глаза вспыхивают чем-то, что он напряженно пытается подавить.

– Точно, – шепчу я, сражаясь с желанием потерять себя в том, как хорошо он выглядит, весь – сдерживаемая сила и закипающее напряжение под маской спокойствия.

Я беру полу его рубашки и стягиваю ее через голову; прохладный воздух касается моей кожи. Его челюсть сжимается, и жилка бьется, когда он заставляет свой взгляд держаться выше моих плеч. Я передаю ему рубашку, потом медленно снимаю белье, намеренно нагибаясь и открывая ему вид, который он не сможет игнорировать. Пропуская волосы сквозь пальцы, я замечаю, что он все еще смотрит мне в глаза, его выдержка ослабевает с каждым моим шагом.

Когда мои руки задевают его ширинку, я чувствую напряжение, звенящее в нем, едва сдерживаемое под спокойным фасадом.

– Твои губы говорят одно, Роман, – шепчу я, наклоняясь ровно так, как нужно, – но твое тело говорит мне совсем другое.

Его рука сжимается на задней части моей шеи сильно, но не грубо, будто бы он застыл между своим долгом и своими желаниями.

– А-а-а, – прерываю его я, мой взгляд падает на кольцо на его руке. – Кольцо все еще на вас, отец.

Я снимаю его руку с себя, не отводя взгляда, бросая вызов перед тем, как войти в душ, оставив дверь приоткрытой.

Пар от горячей воды начинает заполнять комнату, и жар гармонирует со звоном возбуждения в моих венах. Я жду услышать любой знак того, что он готов разрушить стены, за которыми прячется, или он отступит в суровую безопасность отрицания, которой он надеется оградить себя от того, что растет между нами. Секунды превращаются в минуты, и, похоже, он сделал свой выбор.

Пока я намыливаю волосы, события прошлой ночи растворяются, исчезая с пеной, спиралью уходящей в сток. Теплый водопад из огромной душевой лейки окружает меня как нежное объятие, которое успокаивает и очищает. Когда я веду мылом по своему телу, свежие порезы щиплет, и я шиплю от боли.

Я броcаю взгляд на дверь, оставленную приоткрытой, чтобы посмотреть, поддастся ли Роман желанию, которое, я точно знаю, он чувствует так же сильно, как и я. Но он не поддается. Мое возбуждение, кипевшее под кожей, теперь превращается в ничто, испаряется, когда вода становится холодной.

Я выключаю воду и тянусь за полотенцем, мои мысли – спутанная сеть неопределенности, повторяющегося сомнения в его глазах, сдержанности в его движениях.

Все это бессмысленно.

Он привел меня сюда, чтобы держать подальше от родителей.

Когда я выхожу из ванной, плотно обернув полотенце вокруг себя, мое дыхание сбивается от открывшегося вида. Спинные мышцы Романа напрягаются, когда он завязывает узел, веревки надежно натянуты на его кровати. Дверь в загадочную комнату чуть приоткрыта, намекая на тайны, которые мне недоступны.

Две толстых плетеных веревки тянутся от углов изголовья кровати, их грубые волокна хорошо видны на темном дереве. Каждая веревка оканчивается парой металлических наручников, их холодная сталь сияет в тусклом свете, открытая, будто бы желающая сомкнуться. Наручники слегка покачиваются, молчаливое обещание того, что может случиться; их вес тянет веревки.

Только повязка на глаза, черная как ночь и гладкая как шелк, лежит на подушках. Она положена туда с нарочитой аккуратностью, приглашение то ли поддаться искушению, то ли сдаться на милость – или проверка, брошенный вызов: смогу ли я перейти границу его самообладания.

Воздух в комнате холоден, слишком холоден, отчего моя кожа идет мурашками. Но я дрожу не только из-за температуры. Это острое предвкушение пронизывает меня, напряжение электрического тока, которое гудит между нами, притягивая ближе с каждым вдохом. Я чувствую, будто комната затаила дыхание, будто бы сами стены были посвящены в тайну, о которой мы оба не могли заговорить.

– Что же ты теперь такая тихая? – голос Романа пронзает комнату, в нем нет обычной игривости. Его слова серьезны и будто провоцируют меня на то, чтобы ответить и перейти созданную им границу.

Повернувшись, он кладет кольцо на прикроватную тумбочку рядом с распятием, которое носил всего несколько мгновений назад.

– Иди сюда, Иден, – шепчет он, вибрация его низкого и властного голоса заставляет меня вздрогнуть. Он садится на краю кровати, выпуклость в его штанах заметна даже оттуда, где я стою. – Если только ты не боишься.

Нарочито медленно я приближаюсь к нему, чувствуя, как холодный воздух овевает мою кожу, когда полотенце развязывается и падает на пол, собираясь у моих ног. Расстояние между нами уменьшается, и я чувствую тепло, исходящее от его тела, когда встаю рядом. Мое дыхание сбивается, когда я готовлюсь оседлать его колено, уже представляя прикосновение его губ к моей коже.

Прежде чем я успеваю устроиться на нем, его руки сжимают меня – не ласково, а крепко, заставая меня врасплох. Он толкает меня на кровать, не разжимая хватки, его тело прижимает мое. Напряженный член прижимается сквозь штаны к моему бедру – ясный признак желания, которое он едва сдерживает.

Его рука сжимается вокруг моего горла: недостаточно, чтобы причинить боль, но достаточно, чтобы удержать меня, его большой палец проводит по пульсирующей вене. Его язык медленно проводит обжигающую дорожку по моей шее, каждый поцелуй – клеймо, выжженное на моей коже. Когда он добирается до моего уха, его горячее дыхание посылает мурашки по спине.

– Если ты правда хочешь меня, Иден, – шепчет он, его голос – хриплый скрежет, от которого вибрирует мочка моего уха, прежде чем он ее резко прикусывает, посылая вспышку удовольствия по моему телу. – То нам нужно будет подготовить твою прелестную киску к этому, чтобы ты могла ходить, когда я закончу. Я не буду нежным. Пойми это сейчас, перед тем, как мы продолжим.

Его слова ошеломляют меня, необузданный страх переплетается с возбуждением в моей груди. Прежде чем я успеваю ответить, он отточенными движениями защелкивает наручники на моих запястьях. Металл впивается в мою кожу, когда он их затягивает; мои руки заведены за голову, я обнажена и беззащитна перед ним.