Прости меня, отец - Сент-Клер Катерина

Веревки, бывшие абстрактной возможностью, теперь привязывают меня к кровати, холодная сталь наручников резко контрастирует с жаром, собирающимся в низу моего живота. Его глаза затуманиваются от страсти, когда он смотрит на меня сверху: исчезли всякие следы сдержанности, сменившись голодом, который одновременно пугает и будоражит меня.

Я чувствую пульсацию предвкушения, напряжение между нами доходит до крайности, когда самообладание Романа отступает все дальше с каждым его вдохом. Он больше не собранный священник и не человек, который принес меня сюда, чтобы защитить от внешнего мира. Здесь, сейчас, он – что-то совершенно иное: нечто дикое; нечто, что я, может быть, не готова встретить, но перед чем не могу устоять.

– Роман… – начинаю я, но мои слова обрываются, когда его пальцы сжимают мои соски, резкие пощипывания посылают разряды удовольствия по моему телу. Мой голос превращается во вздох, любой протест стихает, не сорвавшись с губ.

– Не разговаривай, – приказывает он, и его тон не оставляет места для сопротивления. Он крепко держит мои ноги и не отпускает, когда застегивает оковы на щиколотках, затягивая их так, что я чувствую напряжение в мышцах. Он переворачивает меня на живот, мои щиколотки разведены так широко, что я полностью обнажена и уязвима перед ним.

Мои ягодицы полностью видны ему. Лицом я вжимаюсь в его мягкие простыни, его запах окружает меня, дурманящий и подавляющий. Поза унизительна, однако есть что-то привлекательное в беспомощности, в том, как он завладел контролем, оставив меня надеяться на его милость.

– Что ты делаешь? – получается спросить у меня, мой голос дрожит от смеси боязни и возбуждения, которая распространяется по мне как пламя. Я чувствую его позади себя, его присутствие – подавляющее и властное. Он еще не снял штаны, его тяжелое тело прижимает меня к кровати, его дыхание обжигает ухо, когда он наклоняется ближе.

– Я перестану, когда ты закончишь Аве Марию, – шепчет он, его голос – темный и полный обещаний.

– Перестанешь делать что? – спрашиваю я, но прежде, чем я могу понять, что он имеет в виду, взятая с подушки повязка ложится мне на глаза, погружая во тьму. Потеря зрения усиливает остальные мои чувства, и я ощущаю нарастающее напряжение в себе; каждый звук, каждое прикосновение становятся ярче.

– Ты поймешь, – шепчет он, его голос – мучительная угроза, которая посылает мурашки по моей спине. Его рука оглаживает изгиб моих ягодиц, сперва нежно, дразняще. Мое тело отвечает инстинктивно: моя киска начинает пульсировать от желания ощутить его пальцы, его член – что угодно, что принадлежит Роману.

Мгновение покоя, пауза, которая растягивается в вечность, когда я балансирую на краю чего-то неизведанного; напряжение между нами словно оживает, пульсирует, жаждет освободиться. И единственные звуки в этой тишине: ускоряющееся биение моего сердца, рваное дыхание, которое я пытаюсь выровнять, и обещание того, что будет.

Звук достигает меня быстрее, чем ощущение: слюна Романа, теплая, скользкая жидкость попадает на мои складочки. Тепло распространяется, и за ним следуют его пальцы, поглаживая горячую от желания кожу. Я сдерживаю стон, мои зубы впиваются в нижнюю губу, когда я пытаюсь вырваться из пут, удерживающих меня, беспомощную, на месте. Его пальцы дразнят, мучая меня каждым медленным прикосновением к моим гладким складочкам, но так и не входя внутрь, чего я больше всего хочу.

– Когда я, наконец, растяну эту прелестную киску, ты примешь мой член до последнего дюйма, – шепчет он, его голос – низкий собственнический рык, который посылает мурашки по моей спине. – Ты почувствуешь, как я вбиваюсь в тебя, заполняю тебя, беру тебя…

Пока он говорит, что-то холодное касается моей спины – резкий контраст с его жаркими словами. Вещь скользит по моей коже, оставляя след ледяного предвкушения позади.

Он прижимает ее к моему естеству.

– Что это? – с трудом спрашиваю я, мой голос дрожит от замешательства и возбуждения, пока его рука замирает над моим входом, а конец игрушки дразнит мои гладкие складочки.

– Разминка, – отвечает он, и в его голосе почти чувствуется самодовольство. – Я остановлюсь, когда ты закончишь свою молитву.

– Остановишься на че…

Прежде чем я успеваю закончить, он входит игрушкой в меня. Ощущение переполняет меня, стон срывается с губ. Тело инстинктивно выгибается. Веревки держат меня крепко, не оставляя мне выбора, кроме как принять ее, утопая в смеси удовольствия и запрета.

У меня вырывается вздох, когда Роман начинает двигать игрушкой, медленно ее вытаскивая, дразня самый вход, а потом возвращая на место, каждый раз – тщательно выверенным, мучительным толчком.

– Твою мать, – стону я, мой голос дрожит от удовольствия, когда другая его рука находит клитор, и это посылает вспышки наслаждения по всему моему телу.

Роман двигает игрушкой туда и обратно, его пальцы умело обводят мой клитор, посылая волны острого удовольствия по всему телу. Мои ноги подрагивают от натяжения, когда он вталкивает игрушку глубже, сильнее, быстрее, каждый раз намеренно будоража мои чувства.

– Сможет ли твоя прелестная узкая киска получить такое же удовольствие от моего члена? – голос Романа прорывается сквозь туман удовольствия, каждое слово источает болезненное желание, а его тон – собственнический рык.

– Н-ну посмотрим, отец, – у меня получается усмехнуться, хотя мой голос дрожит от стараний. – Я успею закончить молитву или кончу прямо на твою маленькую игрушку раньше, чем ты почувствуешь свой член во мне?

Он толкает игрушку в меня с силой, которая заставляет меня дернуться всем телом. Влажный звук моего возбуждения наполняет комнату, и каждый мокрый толчок посылает волны удовольствия сквозь меня.

– Начинай молиться, – шипит он, приказ резкий и даже немного грубый. – Или я заставлю тебя подавиться мной, пока вхожу этим в твою прекрасную киску.

Я не могу больше, моя гордость стоит на краю, пока вздохи и стоны вырываются у меня с каждым вдохом. Мое тело объято пламенем, каждое нервное окончание оживает.

– Радуйся, Мария, благодати полная! – начинаю я, выталкивая слова в отчаянной попытке быть послушной, но они застревают в горле, когда он двигает игрушкой сильнее и быстрее, в неумолимом ритме.

– Не останавливайся.

– Господь с Тобою; благословенна Ты между жёнами… – мой голос затихает, когда он резко вытаскивает игрушку, оставляя меня задыхаться только лишь для того, чтобы войти пальцами, растягивая меня еще сильнее. Его пальцы сгибаются внутри, касаясь той точки, которую я так люблю, с безжалостной точностью, посылая разряды удовольствия в низ моего живота. Когда мои стоны заменяют слова, его рука бьет меня по заднице и резкое жжение отталкивает меня от края.

– Продолжай.

– …и благословен плод чрева Твоего Иисус. Святая Мария, Матерь Божия, молись о нас, грешных, – молитву теперь едва можно разобрать, мой голос дрожит, когда я пытаюсь ухватиться за последнюю ниточку контроля. – …ныне и в час смерти нашей, – мои слова обрываются, когда он сгибает пальцы ровно так, как нужно, и я скрываю свой крик его подушкой, мой оргазм приходит с силой, которая оставляет меня без дыхания. Моя влага льется потоком на его руку, и прежде, чем я успеваю перевести дыхание, чувствую его губы, язык, заменяющий пальцы, и то, как жадно он поглощает каждую каплю моего оргазма.

Даже после того как я кончила, Роман продолжает жадно ласкать меня, не останавливаясь, пока не стихает последняя дрожь удовольствия, пока мои силы не иссякают, трепеща под его прикосновениями. Спустя несколько мучительных минут он наконец отстраняется и ослабляет веревки, которые держали меня связанной и уязвимой. Мое тело падает на матрас, каждая мышца подрагивает, не в силах остановить волнение.

Он снимает повязку с моих глаз, и я моргаю из-за света, часто и тяжело дышу, лежа на простынях. Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на него, и замечаю игрушку, оставленную на прикроватной тумбе, яркое напоминание о страсти, которую мы только что разделили.