Хуже, чем развод - Гамаус Лиза

– Точно! Давай позавтракаем вместе. В девять тебя устроит? – он цепляется за идею, как утопающий за соломинку. Ему нужна передышка. И, возможно, союзник.

– У меня нет с собой другой одежды, а идти на завтрак в таком виде… – я делаю жест рукой от плеча до колена, обозначая блеск и неуместность вечернего платья. – Хотя… я куплю какие-нибудь треники здесь внизу в СПА. Да, давай в девять.

Я поднимаюсь в номер. Половина третьего.

Ложусь в постель в махровом халате отеля. Сон не идёт.

Что мы имеем, то есть я? Измену мужа с женой его коллеги и конкурента. Необузданная страсть?

– Вряд ли, Мирон! – начинаю я разговор с предателем. – Сто пудов, твоя цель – Артём. Ты хочешь его сломить, ослабить, изгадить его репутацию, хотя он не виноват, но это технический момент. Ты его боишься. Тут ясно. И завоевать жену того, кого боишься – старый способ доказать своё превосходство. В остальном ты проиграл.

Если бы он был сейчас напротив во плоти, пульнула бы в него что-нибудь тяжёлое.

Теперь Линда.

Она компрометирует и отвлекает Артёма, сообщает Мирону о его настроениях, подслушивает телефонные разговоры, и скорее всего, не всё прозрачно в её пресловутом фонде, что опять прилетит к Артёму.

Зачем ей это?

Вот ведь тварь. Ей нужны оба. Чтобы доить и шантажировать. У неё наверняка есть умный «советник» из прошлой жизни. И этот советник, сам того не ведая, теперь финансируется доверчивым Никольским через её фонд «культурного наследия». Идеальная схема отмывания и шантажа.

Так разводиться мне с Мироном или нет? Что-то я пока не знаю. А где любовь? Почему я не страдаю и не плачу? Обидно, да, но душу не рвёт. Неужели я его разлюбила, сама этого не понимая? Тогда и он меня разлюбил, получается?

Страшный холод безразличия и полная непредсказуемость завтрашнего дня не дают мне заснуть.

В восемь десять, стучит горничная и приносит два спортивных костюма на выбор вместе с кроссами и носками. Я выбираю голубой.

В половине девятого получаю СМС от Мирона:

«Улетаю в Екатеринбург. Буду в пятницу».

«Скатертью дорожка!» – отбиваю я ему в ответ.

Можно было спросить, берёт ли он с собой в помощницы Линду Никольскую, но я не стала проявлять излишнее любопытство. Ни «где ты», ни «как ты», ни тем более «прости». Мы стали совсем чужими.

Нашему браку одиннадцать неполных лет. Четыре года назад мы потеряли ребёнка – острый лимфобластный лейкоз. Петеньке было пять лет. Трагедия, которая нас сплотила на какое-то время, но и разъединила. Мы уже не можем быть друг для друга утешением, только напоминанием о боли.

Я больше не беременела, а Мирону нужен сын. Или он так говорит, когда мы ругаемся, чтобы сделать мне больно. И то и другое, скорее всего.

Я давно подозреваю, что он мне неверен, но раньше он старался меня этим не ранить и всегда подчищал следы. Сейчас с Линдой, возможно, тоже хотел об этом не распространяться, но так получилось, что я пошла смотреть на витражи.

Стоп. Возможно, они меня все-таки видели. Линда могла заметить. Но не прервалась. Нарочно. Чтобы спровоцировать кризис. Чтобы ускорить какой-то свой план.

Мирон мне враг? Куда его поставить, в какую графу в моём сознании?

Линда метит на Мирона, на главного в огромном холдинге, солидного и крутого, она же не знает, что холдинг держится на её муже, дура. Да, Линда наметилась на Орехова. Но надо уточнить.

Спускаюсь на завтрак.

Артём уже сидит за столиком и приветливо машет мне рукой.

– Ты знаешь, чего я никогда не понимал? – намазывает он масло на булочку, – его паническую страсть к контролю над моими отчётами. Не к сути, а к тому, как их подать инвесторам. Как будто за красивой картинкой он прячет дыру, в которую сам же и может провалиться. Иногда доходило до смешного.

Этот разговор неизбежен. Он давно назревал. Сейчас самое время, но только насколько я могу ему доверять?

– Ты считаешь, что он тебя боится, потому что не понимает, что ты делаешь? Возможно. А я понимаю, – смотрю ему в глаза. – И именно поэтому наш план должен бить не по его самолюбию, а по той самой иллюзии контроля, которую он выстроил. По его уверенности, что он может управлять тем, чего не понимает.

– Наконец-то я услышал от тебя то, чего очень давно ждал, – Артём протягивает мне руку для рукопожатия.

– Значит, их измена была не случайность. Это был стратегический ход. Тогда и наш ответ должен быть не эмоциональной истерикой, а контрударом. А чего хочет Линда? Почему она пошла на это? – я хочу удостовериться в своих догадках.

В этот момент звонит его телефон, перебивая мой очень важный вопрос.

– Прости, надо ответить, я же на работе, – говорит Артём, поднося аппарат к уху. И через пару секунд его лицо становится абсолютно пустым, как из воска. Цвет уходит из щёк.

– Да, это я… Моя жена, верно… Что? Ночью?.. Я сейчас… Адрес морга пришлите, пожалуйста…

Он медленно опускает телефон. Его пальцы как будто не слушаются.

– Линда, – говорит он тихим, безжизненным голосом. – Бросилась из окна. Ночью. Нашли на улице в снегу. Мне звонили сейчас из полиции.

В глазах у него не горе. Шок. И животный, первобытный ужас. Ужас человека, который только что осознал, что игра ведётся не на жизнь, а на смерть. И что он снова, во второй раз, стоит над телом жены.

– Я поеду с тобой, – говорю я, вставая. Не могу оставить его одного в этом состоянии. Но мой мозг уже лихорадочно работает, выстраивая новую, чудовищную модель.

Самоубийство? После страстной ночи с любовником? В тот самый момент, когда её муж и жена любовника только что объединились против неё? Слишком удобно для кого-то. Слишком логично, кто хотел бы развязать себе руки.

Это не самоубийство.

Это первое убийство в этой войне.

ГЛАВА 4. Морг

Дорога в морг – это пятнадцать минут напряжённого молчания, нарушаемого только ровным гулом двигателя служебного мерседеса отеля. Артём сидит, уставившись в окно, его челюсть сжата так, что видно, как двигаются мышцы на скулах. Он не плачет. Он в ступоре. Во второй раз за свою жизнь он едет опознавать жену. Это сломало бы кого угодно.

Я молчу, давая ему время собраться. Мой собственный ум работает с холодной, почти пугающей ясностью. Смерть Линды – это не трагедия. Это событие. Переменная в уравнении, которое только что стало на порядок сложнее. Самоубийство? В ночь после триумфа, когда она, казалось бы, добилась своего – заполучила Мирона, спровоцировала кризис? Невероятно. Значит, не самоубийство.

Машина останавливается у неприметного административного серого здания с выложенной на стене красным кирпичом надписью над входом «Миру мир!». Не центральный морг, а какой-то патологоанатомический корпус при больнице. «Для ускорения процедуры», – как сказал дежурный по телефону, со слов Артёма. Ускорение. Странно.

Нас встречает уставший следователь в мятом пиджаке, с шарфом на шее. Шарф похож на замусоленную верёвку.

– Следователь Ушаков, – он выражает формальные соболезнования, говорит, что тело нашли в два часа ночи во дворе сталинской высотки на Котельнической набережной. Наверху было открыто окно её собственной квартиры, которую Артём купил ей полгода назад для «творческого уединения» и работы фонда.

Удивляюсь, как некоторые бабы могут манипулировать своими мужьями. О каком творческом уединении шла речь? Уже не важно.

– Падение с двадцать второго этажа, – монотонно бубнит следователь, ведя нас по длинному, пахнущему формалином и безнадёжностью коридору. – Свидетелей нет. Одна камера в коридоре перед лифтами работала очень плохо, с помехами. Вторая исправна. Изучаем. На балконе снег, она туда не выходила, она прыгнула из окна, не с балкона. Всё указывает на суицид. Она вам не оставила записки? – спрашивает он Артёма.

– Нет, – хрипит Артём.

– Женатый любовник, скандал, угрызения совести… бывает, – следователь пожимает плечами, открывая тяжелую серую дверь.