От любви до пепла (СИ) - Ромазова Анель

Но на все телодвижения похуй становится, из-за поворота виднеется черная гробина Ратмира. Влад прицепом на пассажирском приклеился.

Петушня блядь!

Выхожу из салона. Присаживаюсь на капот своего агрегата. Выгружаю под жопу ствол и прикуриваю. Фейс транслирует похуизм, едва сдерживая ярость под скрипом челюсти.

Тянутся по одному из машины. Заценив во мне носителя прямой угрозы, в полной боевой готовности держат волыны, сняв предварительно предохранители.

— Кто старое помянет, тому пулю в череп, — срываю скрипящий смешок.

Симуляция дружелюбия никого не обманывает. Рожи у обоих оппонентов косит. Жим-жим в одном место совершенно четко прописывается. Поднимаю руки и показываю, что кроме сигареты в них ничего огнестрельного.

— Тим, что тебе здесь надо? Отпустили, вот и езжай на все четыре, — Рат напряженно кривится. Влад нервно кашляет, достает из куртки сигареты. Терпеливо наблюдаю, пока они сделают по одной тяге и выпустят две неровных струи дыма.

— Владик, — цепляю его детдомовским погонялом, — Сколько вам было. когда старшаки на пустыре раком загнули и хотели по очереди розочкой от бутылки выебать? — сплевываю подступившую тошноту, припомнив их грязные зареванные рожи и голые тылы, когда наткнулся на компашку за сараем. Два к трем .

Соотношение было не в их пользу. Я уравнял. приняв большую часть побоев на себя. Эти черти пугливо хрюкали и по кустам щимились, пока мы выясняли, кого надо бояться. Сейчас — то, какого хуя, оперились и думают, что что-то изменилось?

Забавно, как быстро люди забывают про долги. Последние двенадцать лет жизни Влада и Рата — моя заслуга. Я дал, мне и забирать.

— Это к чему сейчас? — дергано гаркает Ратмир, — Что было, то было. Мы выросли и все давно забыто.

Да, ладно. Что ж ты мне тогда пиздобол клялся и божился, что верой и правдой, все просьбы исполнишь, лишь бы я не трепался о приключениях. В реальности убили бы не моргнув глазом, в угоду хозяину. Жиза , твою мать. Никому нельзя верить на слово.

— Выросли и перестали быть людьми, ты хотел сказать. Судьбу не объедешь, Рат, а по судьбе вам писано сдохнуть, — разминаюсь вербально, перед тем как грохнуть. Умом они оба никогда не отличались, — Карина где? — спрашиваю без перспективы. Пытать досконально времени нет. Да и вряд ли их кто-то посветил глобальнее планы.

Переглядываются с наитупейшим выражением на лицах.

Ответ я знаю. Потому не нагнетаю и не переспрашиваю. Даю последнюю возможность докурить. Одновременно сбрасываем окурки на землю.

Тик-так. Нитикивает внутренний секундомер. Тики-так.

Отвлекаю их внимание от правой руки, пока левой беспрестанно зажигалкой щелкаю. Огонек загорается и тухнет. Крышка лязгает, откидывая каждым щелчоком глубокое эхо в слуховые каналы. Нарочно учащаю и вожу кистью то вверх, то вниз.

Точных два выстрела разряжаю каждому в лоб с разницей в долю секунды. Они и понять не успевают, что все кончилось. Под тяжестью веса валятся на землю, подкошенные, карающим серпом костлявой дамы в черном балахоне. Сначала Влад. За ним Ратмир.

Беспристрастно воспринимаю неподвижные тела в пяти метрах. Все к тому и шло. Земля им пухом.

Склоняюсь над убиенными и закрываю им веки, потом беру брелок с пультом от ворот у Рата в заднем кармане, стараясь не тревожить лишним дерганьем вечный покой.

Кровью смердит. Везде и всюду смердит кровью. Каринкину шанельку совсем не ощущаю. Только запах крови и боли. Звериное отчаяние, что я тоже могу не успеть.

Живи, милая!

Только живи!

Остальное не важно.

Сколько их надо, всех к твоим ногам положу.

Только не умирай.

Свети моя звезда, не гасни.

Оцениваю ситуацию и пытаюсь выбрать верную тактику. С наименьшим количеством бесполезных метаний. Времени нет. Весь отведенный лимит к ебаному хую исчерпан.

В особняке Стоцкий держать мою змейку не станет. Это первое место, куда я наведаюсь. Возможно, есть зацепка. Блядь! Кровь из носа надо найти. Дальше угодья Лавицкого прошмонаю. У него, как полоса новых препятствий — бородатый и расписной. Начальник охраны и его подручный. Эти типы посерьезней предыдущих, которых я знал изнутри. Мог предугадать все действия.

Сука!

Пиздец!

Ненавистью к себе пылаю лютой. Нахуй я ее без присмотра оставил?!! Зачем разжал руки и отдалился?

Осознаю, как хреново соображать начинаю, в силу непрекращающейся атаки панических преддверий. Машинально блок на чувства выставляю. Внутренне безжалостное чудовище выталкиваю на поверхность и позволяю ему управлять. Зверюга, оскалившись, дерет на две части грудину, показывая уродливую морду. Слюна от бешенства течет по его клыкам. Выбирается из реберной клетки, выворачивая нахер кишки.

Неуправляемым становлюсь. Безжалостным. Сатанею без нее.

Иду на запах гнилой плоти папаши. Когда распахиваю дверь в особняк, троекратно зов наших черных кровей усиливается. Почему — то неосознанно тянет прямиком в бывшую мемориальную обитель Ады. Первобытный охотничий инстинкт и жажда расправы по наитию ведет.

Следую и подчиняюсь. Базовые датчики, заложенные природой, всегда лучше любых мозгов знают, как надо поступать.

Срезаю по две ступеньки размашистым шагом. Практически бегу. Белая дверь интригующе приоткрыта.

Приближаюсь, но еще до того как толкаю, слышу булькающий хрип и глухие стуки. Будто кто-то в предсмертных судорогах корчится.

Толкаю деревянное полотно. Немного шоком нахлобучивает. Неожиданно — это как — то, слишком мягко выразиться.

Герман лежит на полу в луже крови. Мусолит в слабеющих пальцах алое платье Ады. Вспоминаю по цвету и качеству ткани, что это именно тот наряд, в котором она была на злополучной помолвке в ресторане. Где хранил–то, блядь, раритет? Я же все сжег.

Нда! Сколько извращенцу не отмеряно. Извращенцем он и останется.

Ножницы по самую рукоять загнаны ему в глотку .

Облегченный выдох волной из легких хлещет. Сомнений по нулям, что Каринка обороняясь от Стоцкого, сделала все эффектно.

Сильная моя. Смелая. Смогла за себя постоять. Отбилась моя Змея. Освободилась. Ноги, блядь, ей исцелую. Никуда не отпущу. Никогда не оставлю.

С минуту прощаюсь с папашей, глядя презрительно на ужас в его глазах.

— Достойная смерть, Герман, а ты ее не заслужил. Прощай, Отец. И в этот раз точно навсегда. Оплакивать и вспоминать некому, но это твой выбор, — без упоения говорю. Всего лишь подвожу итоги его существования.

Дергаю ножницы, чтобы не мучился. Без оправданий поступаю гуманно, делая его конец быстрым. Из раны мне на руки брызжет кровавый фонтан. Обтираю ладони о его же рубашку. Ей и отпечатки с орудия убийства ликвидирую.

Что сказать на прощание? Нечего. Кроме того, что все кончилось.

Для нас началось.

Есть такое, паршивое. Гнетет изнутри. Я часть его. Не задавить. Не отмыться от родства, как от облепившей грязи.

Остается одно — постараться забыть. Заменить другими воспоминаниями.

Ухожу не оглядываясь. С прошлым так и надо, резать на корню и не омрачать то, что будет после.

К Каринке хочу. Обнять свою Змею крепче. Убедить, что люблю. В верности поклясться и преданности. Попросить, чтоб красивая моя научила Ваньку любить, с такой силой как, она его любит.

Облить бензином. Поджечь великолепный замок и повод для гордости папаши, считаю самым разумным. Пусть горит в своей преисподней и радуется скорой встречи с большой его любовью.

Запасная канистра у меня всегда в багажнике болтается. Не для этих целей, но как говорится: Импровизируй и уходя сожги мосты.

Огибаю крыло своего мерса.

— Поднимите руки за голову и оставайтесь на месте. Иначе мы вынуждены будем стрелять.

Вы–то откуда здесь нарисовались хеуплеты?

Ментов на хелоуин никто не приглашал. Судя по напыщенным формулировкам, именно они жгут в спину прицелом. Искренне верю в свою неуязвимость. До фатального выстрела, должен быть предупредительный в воздух. Положив на их распоряжение огромный хуй, распахиваю дверь тачки, чтобы немедля загрузиться и гнать на свободу.