Владелец и собственность (ЛП) - Джейкоб Аннеке

Не считая своего друга Терина, чьему бьющему через край добродушию было трудно сопротивляться, он отклонял большинство звонков от своих знакомых по сети потенциальных хозяев: все они жаждали узнать, как у него дела, жаждали приехать в гости, жаждали отхватить кусок его добычи. И хотя настоящие владельцы теперь, вероятно, оказали бы ему радушный прием, Гарид держался в стороне. В его чувствах была какая-то одержимость, которую он никогда не стремился разбавлять, и он не хотел снижать эту интенсивность сейчас. Он владел этой женщиной. Один этот невероятный факт не переставал его удивлять, это заставляло его изнывать от похоти, электризоваться каждый раз, когда он смотрел на нее.

Иногда он всё же разговаривал с Терином, хотя неизбежная тоска друга и вызывала у него некоторую неловкость.

— Как твоя маленькая зверюшка? — спросил Терин по видеосвязи однажды. — И как ты её вообще называешь?

— Просто «джиди».

Это было уменьшительное от слова «хаджеди», означающего самку животного. «Джиди» было одним из терминов, которые мужчины на Хенте использовали для подзыва питомцев-самок или сельскохозяйственных животных — «Сюда, джиди!». В разных частях планеты существовали и другие подобные уменьшительные слова, и все они, как и «джиди», были более или менее эквивалентны слову «девочка», за исключением того, что, поскольку на Хенте ничто женское не было человеческим, эти слова не имели человеческого подтекста.

— Хочешь на нее посмотреть?

— Конечно.

Гарид поправил кое-какие настройки, и на экране Терина появилось изображение женщины, стоящей на цыпочках с крепко связанными высоко над головой руками. Она была с кляпом, а корсет утягивал ее талию до ширины ее головы, отчего изогнутое маленькое тело казалось еще более крошечным и беззащитным. Рядом с ней появился Гарид.

— Дай-ка я это подтяну.

Он несколько раз крутанул инструмент на застежке на спине корсета, издав тихие хриплые звуки, которые Терин едва уловил. Рабыня дышала часто и поверхностно. Терин наблюдал, как вздымается ее грудь — или пытается вздыматься, — сдавленная между корсетом снизу и тугими ремнями сверху. Он был настолько заворожен этим зрелищем, что не заметил, как Гарид опустил ее. Затем женщина оказалась на полу лицом вниз. Гарид связал ее руки вместе и пристегнул лодыжки к локтям. Сдавленные груди теперь были прижаты к полу, что само по себе представляло захватывающее зрелище. Гарид оттянул голову женщины назад и прикрепил ее ремнем от затылка к путам на ее лодыжках, увеличивая напряженную дугу ее позвоночника. Он взглянул на экран.

— Ты уверен, что хочешь смотреть, Тер? На твоем месте я бы не знал, сколько этого смогу вынести.

— Если я не могу заполучить ее в свои руки, это лучше, чем ничего.

Терин уловил проблеск сожаления на невозмутимом лице друга, но никаких изменений в его решении не последовало.

— Она твоя, ты, здоровенный засранец. Я это знаю, ты это знаешь. Чего ты боишься?

— Я хочу убедиться, что она это знает.

— Если она до сих пор этого не поняла… Послушай, я знаю, что ты хочешь ее только для себя, в этом нет ничего удивительного.

— В основном так и есть. Но в этом есть свой смысл. Это процесс, и я не хочу, чтобы его нарушали. Она погружается всё глубже и глубже. Я даже думать не буду о том, чтобы делиться ею, пока она полностью не станет моей, вся без остатка.

Терин долго в молчании смотрел на туго связанную фигуру. Он бы отдал всё, что имел, чтобы купить женщину, но в данном случае этого оказалось недостаточно.

— Ладно, скажи мне, когда решишь, что она опустилась на самое дно.

Терин увидел блеск в глазах друга, который обычно заменял ему улыбку.

— Ты узнаешь об этом первым.

В тот день Гариду пришло в голову, что он немного боялся того, что окажется недостаточно жестким, чтобы по-настоящему владеть другим человеком, слишком гуманным, чтобы причинять боль и унижение той, кто не может уйти. Теперь он мог признаться себе в этом, потому что прошли недели — недели полного погружения в использование, дисциплину и заботу о своей рабыне — прежде чем он вообще вспомнил о своем страхе. С внутренним смехом он осознал, что это вообще не было проблемой.

День сменялся днем. Выработалась некая рутина. Каждое утро я просыпалась прикованной в маленьком пространстве под лестницей, каждую ночь засыпала там же, мечтая оказаться в постели моего хозяина или хотя бы на полу у ее изножья. Иногда мне становилось от этого довольно грустно, но я должна была признать, что не заслуживаю этого. Частые наказания ясно давали это понять. И всё же, каждую ночь я лежала там и размышляла над тем, что мне следует делать по-другому. Я ничего не могла с этим поделать, хотя казалось, что это ни к чему не приводит.

Они продолжали кормить меня в миске, прикрученной к полу. Я так и не смогла до конца привыкнуть к этому унижению, хотя персонал, казалось, относился к такому способу кормления вполне обыденно. Насколько я могла судить, для них в этом не было ничего особенного; в отличие от моего хозяина, они не получали никакого особого удовольствия от того, что я ем как собака. С другой стороны, им, похоже, никогда не приходило в голову, что я должна есть как-то иначе. Приковывать мои запястья по бокам миски было просто частью их рутины, и они никогда об этом не забывали, хотя часто забывали отстегнуть меня на какое-то время после еды. Было изрядное количество ругани и отвращения по поводу того беспорядка, который я устраивала, и хотя я ничего не могла с этим поделать, время приема пищи было процессом, полным стыда.

Иногда мне разрешали пользоваться туалетом, когда им это было удобно, но обычно это были прогулки — вернее, ползание — на поводке в саду, чтобы справить нужду. Я была безмерно благодарна за то, что стены вокруг территории были высокими, но посетители часто видели, как меня так выгуливают, и, казалось, не воспринимали это как нечто необычное. А еще были упражнения на тренажерах, в которых они могли меня запереть, и которые были переделаны так, чтобы подходить мне по размеру. Меня заставляли тренироваться, чтобы отвлечь от привычной вынужденной неподвижности. Кажется, что это чертовски большой контраст, но на самом деле сходство было для меня более очевидным: ни в том, ни в другом случае у меня не было абсолютно никакого выбора.

Если всё это делало меня беспомощной и зависимой, то это было ничто по сравнению с теми временами, когда он держал меня в капюшоне. Это была плотно облегающая кожаная штуковина, которая закрывала мою голову вплоть до шеи. Внутри был кляп, накладки на уши и повязка на глаза, которую можно было надевать или снимать. Чаще всего он оставлял её надетой. Я часами сидела на пятках в этой штуке, слепая и глухая, мои руки были связаны вместе до локтей за спиной, а затем привязаны к лодыжкам, предположительно украшая комнаты для его развлечения. Контраст между моей полностью и плотно закрытой головой и наготой моего беззащитного тела был невероятно странным и эротичным. Я очень хорошо помню первый раз; я чуть из кожи вон не выпрыгнула при малейшем прикосновении, потому что, конечно, не могла предвидеть его приближение. Я изо всех сил напрягала слух, пытаясь услышать хоть что-то сквозь капюшон, думая, что улавливаю звуки, заглушаемые стуком моего сердца в ушах.

Когда я наконец смирилась с тем, что ничего не добьюсь, я сдалась — темноте и почти полной тишине, потере контроля из-за утраты этих важнейших чувств. У меня также не было свободных рук, чтобы осязать, и всё, что я могла обонять или пробовать на вкус — это кожа и резиновая субстанция моего кляпа. Всё, чем я могла чувствовать, — это мягкая кожа моего тела, соприкасающаяся с прохладным воздухом, в ожидании, ожидании, ожидании прикосновения.

Когда прикосновение наконец случилось, это были руки, гладящие мои груди, тянущие за соски, а затем мой первый опыт с зажимами для сосков. Я помню, как склонила свою голову в капюшоне от боли, как согнулась вокруг своих болящих грудей, а затем почувствовала, как мою голову туго оттянули назад и привязали чем-то к лодыжкам. Мои выпяченные соски почувствовали еще один рывок, когда к зажимам добавили грузики, и я застонала в кляп. Большие руки раздвинули мои колени, и затем я почувствовала щипки и там, болезненные щипки, которые остались на моих половых губах. Руки покинули меня, но зажимы остались, и, казалось, их давление усиливалось, пока я ждала и пульсировала.