Владелец и собственность (ЛП) - Джейкоб Аннеке

Я заметила, что они каждый день разрабатывали мои сустабы на полную амплитуду, заставляя растягиваться с помощью хитроумных систем блоков и противовесов. Это отличалось от долгих связываний: меня держали ровно столько, чтобы растянуть мышцы, но не допуская судорог. Меня подвешивали за руки, ставили на цыпочки, заламывали руки за спину, широко разводили ноги, растягивали подколенные сухожилия — медленно, неумолимо, без лишнего насилия. А потом начиналась настоящая тренировка.

Я не могу описать это чувство: тело сковано, принуждаемо к действию, наказываемо. Привязанная за запястья и шею к беговой дорожке, с кляпом во рту, я боролась с путами и собственной слабостью. Каждый удар хлыста впрыскивал в меня адреналин. Напряжение в бедрах отзывалось пульсацией в промежности, сдавленной металлом и поддразниваемой маленьким вибратором. Фаллоимитатор в анусе был моей постоянной ношей, заставляя чувствовать себя грязной, порочной, возбужденной и использованной. Каждое движение трением отзывалось болезненным желанием.

В каждой такой сессии было что-то неистовое — нарастающее, всепоглощающее чувство полной беспомощности. Я боролась до изнеможения, пока не падала от усталости, покрытая потом и отчаянием, чтобы снова начать бороться. Плеть становилась всё настойчивее, подстегивая меня. Всё тело от талии до колен превращалось в один сплошной сгусток боли, напряжения и неудовлетворенной жажды. Я теряла рассудок, становясь частью машины, винтиком, который она перемалывала. Отсутствие выбора не спасало от неистовых усилий.

Но бывали и более легкие моменты. Иногда меня просто пристегивали ошейником к длинному тросу, натянутому через весь двор, и заставляли бегать взад-вперед. На таком расстоянии я могла немного подразнить стражников — отбежать подальше, остановиться вне досягаемости, снова убежать. Я позволяла себе это только с Павом и Арлебеном. С Хозяином такой номер прошел однажды, и последствия не стоили того. Но другие, особенно Пав, иногда спускали мне эти шалости. В конце концов они начинали погоню, и спасения не было. Если же я совсем распоясывалась, Арлебен меня наказывал.

Как ни странно, его наказания были для меня страшнее жестоких экзекуций Хозяина. Наверное, потому что для него это была просто рутина. Арлебен наказывал меня без тени интереса, почти механически, и его член не вставал от этого зрелища. По его едва заметному недовольному прищуру я понимала: я просто глупая девчонка, отнимающая у занятых людей время. После этого мне хотелось забиться в угол и плакать, прижавшись головой к его ноге, умоляя о прощении. Иногда его недовольство проходило не сразу, особенно если он был занят. Он всегда прощал, но никогда не любил меня так, как Пав.

Катастрофа

К тому моменту я была рабыней уже давно. Наверное, около полугода по ранизскому счету. Я чувствовала себя в безопасности, под защитой. Обо мне заботились. Я скучала по Хозяину, когда он уезжал — иногда на несколько дней, — скучала до тянущей боли в животе. Но он всегда возвращался. А когда возвращался, он использовал меня, наказывал, позволял мне дарить ему наслаждение и лежать у его ног.

Пав и Арлебен заботились обо мне, но Хозяин… он был для меня целой галактикой. Когда он входил в комнату, то заполнял собой всё пространство: его стать, его руки, его глаза, его плоть — всё в нем. И его воля. Особенно воля, которая ощущалась в этом доме так осязаемо, что даже в его отсутствие я чувствовала, как она прижимает меня к земле. Я безоговорочно принадлежала ему. Каждое его прикосновение — ласка или удар — было признанием моего существования. А его семя во рту было сродни благодати.

Но однажды всё изменилось. Его не было дольше обычного. А когда он вернулся, я стала ему не нужна. Он беспрерывно совещался или сидел взаперти в кабинете. К нему приходили чужие люди, и он никому меня не показывал. Проходя мимо моего коврика у стены в поисках слуг, он едва удостаивал меня взглядом. Меня даже не подпустили поцеловать его ноги на ночь — просто приковали цепью в чулане под лестницей, даже не позволив припасть ртом к его плоти.

Пояс верности по-прежнему был на мне, но исчезли фаллоимитаторы, зажимы на сосках, исчезли пытки. Исчезла сама жизнь. Я умирала от желания быть нужной ему. Я была предоставлена самой себе, бесцельная, никчемная. Только цепь удерживала меня на месте, день за днем приковывая к стене. Это была настоящая пытка.

Сначала Пав жалел меня, видя мое уныние. Он гладил меня, бормоча что-то утешительное. Но потом они с Арлебеном тоже оказались завалены работой. В доме творилось что-то необычное. Арлебен часами просиживал за экраном, изучая бесконечные списки. Пав готовил, чинил, и ему некогда было даже присесть. У них не оставалось времени выводить меня или убирать за мной. Не раз я пачкала пол, потому что Пав забывал вывести меня вовремя. Я начала плакать во сне.

Кульминация наступила в один погожий день, когда солнце, скорее теплое, чем жаркое, заливало дом веселым светом, который так и не достигал моего угла. В доме собралось несколько важных мужчин, и Пав с Арлебеном, вместе с еще несколькими слугами, носились вокруг них. Все были при полном параде. Среди утренней суеты Пав, взволнованный, поднял меня с коврика и, подергивая поводок, быстро вывел в сад справить нужду.

Когда мы вернулись, из кухни высунулся один из новых слуг и что-то торопливо сказал Паву. Пав, чертыхаясь, сунул мне поводок и бросился к духовке, из которой уже валил дым. Новый слуга, не церемонясь, подтолкнул меня к лежанке, наскоро отстегнул поводок и пристегнул мою цепь к ошейнику. И тут же умчался помогать остальным.

Спустя полчаса, когда шум на кухне утих, я машинально потрогала ошейник и обмерла. Замок не был защелкнут.

Мой мир перевернулся.

Откуда-то издалека доносились голоса, звон посуды, шум застолья. Накрывали обед. С кухни один за другим выносили подносы. Среди общего гула я отчетливо различала голос Хозяина. И каждый раз, слыша его, я вздрагивала от острой боли. Я была брошена. Какой бы ничтожной я ни была, мое существование имело смысл, только когда он меня использовал. Я отдала ему всю свою независимость, каждую крупицу свободы, чтобы принадлежать ему. А он должен был заполнить эту пустоту своим вниманием, лепить меня своими руками и ударами. Иначе я — ничто.

А теперь меня даже не потрудились запереть по-настоящему. Никому не было до меня дела. Никто не позаботился о моей безопасности. Я снова расплакалась, упиваясь своей никчемностью. Кроме ошейника, пояса верности да бесполезных кандалов на запястьях и лодыжках, ничто меня не сдерживало. Цепь была расстегнута. Если бы они хотя бы надели на меня рукавицы, эта незапертая цепь, возможно, и удержала бы меня на месте. Но рукавиц не было.

У меня была свобода.

Я не знала, что это такое, уже полгода. Я могла встать. Передвигаться сама, если буду осторожна. Если буду тихой. Должна ли я? Хочу ли? Что я могу сделать? И тут же меня захлестнула горькая волна предвкушения… будущего наказания.

В следующую секунду меня сковал ужас. Я сжалась в комок, зажав руки между коленями, чтобы не потянуться к ошейнику. О чем я только думаю?! Меня ждет нечто чудовищное. Арлебен будет в ярости. Даже Пав придет в ужас. А Хозяин… Хозяин… что сделает он? Он будет вынужден что-то сделать.

Решение пришло мгновенно. Я не воспользуюсь их ошибкой.

Но… я колебалась. Я знала, что это неправильно. Они были заняты, они забыли проверить меня. В доме важные гости — устроить сцену сейчас было бы ужасно. Разве я не могу проявить сознательность? Я зажмурилась и сжала кулаки.

О-о-о… нет. Не могу.

Эти оковы были созданы не для того, чтобы учить меня ответственности. Они были созданы, среди прочего, чтобы сдерживать мои порывы. И они не справлялись. Как они посмели оставить меня на свободе?!

Настало время для маленьких неприятностей.

Когда все ушли с кухни подавать десерт, я сняла цепь с ошейника, аккуратно положила её на пол и встала. Крадучись, я выскользнула в боковую дверь, ведущую в коридор, подальше от шума. Я чувствовала себя удивительно неуклюжей — каждое движение давалось с трудом после полугода жизни без собственной воли. Я не знала, сколько у меня времени. Может, меня хватятся через минуту. А может, и не скоро, если все решат, что меня кто-то увел.