Марика Мур
Бывшие. Я сильнее, чем ты думал
ГЛАВА 1
Иногда боль — не крик, не слёзы, не истерика. Иногда это просто тишина.
Когда встаёшь утром, варишь кофе, не добавляя молоко, потому что он любил чёрный. А ты — нет. Но привычка сильнее вкуса.
Когда открываешь шкаф, а там по-прежнему висит его рубашка. Белая, с оторванной пуговицей. Не потому что ты не можешь её выбросить. Просто руки не доходят. Или, может, душа ещё держит.
Когда смотришь на себя в зеркало и впервые за много недель спрашиваешь: "А ты вообще веришь, что он тебя когда-то любил?"
Полгода.
А я всё ещё болею им.
Как затяжной грипп, который вроде бы прошёл, но стоит промокнуть ногам — и снова лежишь с температурой.
И я злюсь на себя. Потому что знаю, кем он стал. Да что там — кем он был всегда.
Тогда, в тот вечер, всё было буднично. Как всегда.
Обычный ужин.
Макароны, тушёные овощи, вино. Он смотрел в тарелку. Я — на него. И думала, что вот, семья, стабильность, дом, наш девятнадцатый год почти на носу.
А потом он поднял глаза и сказал так спокойно, будто говорит о новой машине или покупке дома.
— Ты мне больше не нужна, Надя. Мы разводимся. Я полюбил другую.
Ни паузы. Ни «прости». Ни слов, чтобы смягчить удар.
Просто отрезал, как хирург.
А я сидела с вилкой в руке, и у меня дрожали пальцы. Не от шока. От осознания — я ведь чувствовала, что между нами пусто. Просто боялась это признать.
— Я подумал, — продолжал он, так, будто читает список покупок, — я оставлю тебе ту квартиру, что была нашей, в центре. Немного денег на первое время. Всё-таки ты столько лет была рядом.
— Великодушно, — выдохнула я. Но голос предал меня — он звучал, как у сломавшейся куклы.
А потом пришёл юрист.
И я вспомнила про брачный договор, подписанный мной с глупой влюблённой улыбкой, перед браком много лет назад.
Он уже тогда был с состоянием. А я — с мечтой.
Теперь — он с новой женой и яхтой.
А я — в старой квартире, без будущего и с остатками иллюзий, которые не знаешь, куда деть.
Знаете, боль — это не то, что тебя разрывает.
Это то, что медленно гложет. Особенно ночью.
Особенно, когда в тишине слышишь, как сердце снова шепчет: «А вдруг он вернётся?..»
А потом — ненавидишь себя за эту мысль.
Потому что ты не дура.
Ты просто слишком долго любила не того человека.
* * *
Телефон завибрировал, как обычно — в самое не вовремя.
Я вытерла руки о полотенце, посмотрела на экран: "Мама".
Вдохнула, выдохнула. Подняла.
— Ты что, дура?! — даже не поздоровалась. — Развод подписала? С Коршуновым?! Овца ты, Надя, натуральная овца!
— Приятно слышать, мам, — сухо бросаю. — Я тоже скучала.
— Да не до шуток! Ты в своём уме вообще? Ты понимаешь, кого ты отпустила? Ты хоть осознаёшь, что таких, как Дима, больше не делают?! Богатый, с головой, харизматичный. Он тебе всё дал. Ты с ним как за каменной стеной жила, а теперь что? Кто тебя такую примет? С ипотекой на плечах и тридцатником на носу?
— Классика, — подумала я. — Только возраст она приукрасила — тридцать пять мне, вообще-то.
— Мам, ты заканчивай. Всё уже давно решено. Ты опоздала вообще-то.
— Когда ты вообще так глупо жить начала?! Я тебя в люди вывела, а ты в нищету сама себя сдаёшь! Я тебя предупреждала с самого начала — не влюбляйся. Думай головой! А ты что? В восемнадцать выскочила, глаза щенячьи, губки бантиком — "люблю". Смешно!
Я села на край дивана, уткнулась в локоть.
— Да, мам. Вышла. Потому что любила. Потому что верила, что бывает по-настоящему. Потому что ты никогда этого не знала. Тебе же с детства главное было — побогаче, попафоснее. Ты за руку меня таскала по мужикам, как по магазинам — “Вот этот вон с мерседесом, обрати внимание”, “А этот холостой, Надя, улыбайся давай”.
— И что? Не тыкаешься — не выберешься, Надя! Ты бы хоть раз поумнела — всё наивная дура! А Дима… ты хоть понимаешь, сколько баб мечтают о таком?! А ты от него просто… ушла!
— Я от него не ушла, мама, — сквозь зубы. — Это он ушёл. За ужином. Между макаронами и бокалом вина. Сказал, что полюбил другую. И что я ему больше не нужна. А ты его себе на аватарку поставь. Так вот — иди, прыгни к нему в штаны, раз так нужен.
— Ты как с матерью разговариваешь?!
— Так, как заслужила. И знаешь, чтобы не растягивать комедию: Мы в разводе уже полгода. Он не скучает. Абсолютно. У него уже жена есть. И вроде, по слухам, ребёнок на подходе. Так что, мам, отвали от меня. Я не его ошибка. И не твой способ дохода. Я — человек.
Молчание в трубке. Тяжёлое, как гробовая доска.
А потом:
— Будь ты неладна, непутёвая. Как твой отец — слабый был, и ты такая же…
Я нажала "Завершить вызов", даже не дослушав.
А потом долго сидела в тишине и думала — почему мне всё ещё больно.
От него — понятно. Но от неё?
ГЛАВА 2
Утро было суетливым, как и все последние полгода.
Будильник проспан, зарядка на телефоне — пара процентов, кофе — холодный. Зеркало отражает не меня, а женщину, которая не выспалась, не успела и вообще, видимо, живёт по инерции.
— Прекрасно, — пробурчала я, надевая туфли на ходу и одновременно пытаясь зажать зубами бутерброд. — Всё как обычно. Стабильность, мать её.
Работаю я администратором в гостинице. Не пятизвёздочной, конечно, но со своими "звёздами". Главная из них — Алла Борисовна. Женщина, способная одним взглядом довести до седины. Вчера я случайно налила её "кофе без пенки" с пенкой — до сих пор чувствую, как дёргается глаз.
Выхожу в подъезд, на ходу набираю номер. Телефон, конечно же, пищит и просит зарядку, как будто не видит, что у меня и без него нервный кризис.
— Да, Надежда Ивановна, — голос Аллы Борисовны холодный, как мартовский лёд.
— Алла Борисовна, здравствуйте, я немного опаздываю… минут на десять, максимум пятнадцать. Пробка, маршрутка не приехала, я уже сажусь в машину.
— Ага. То у вас чайник взорвался, то кота спасали, то маршрутка, а теперь уже машина. Я понимаю, конечно, вы после развода, вам сложно и все такое, но мы тут все не в отпуске по душевным страданиям, Надежда. Мы — работаем.
— Я всё понимаю, — вжимаюсь в плечи, будто она меня сейчас ударит голосом через динамик, — просто утро… не по плану.
— У вас, Надежда, по плану только опоздания.
Черт бы побрал всё это, — думаю.
Но телефон вешаю с привычным:
— Уже еду, Алла Борисовна.
Я действительно ехала на всех парах. Машину успела с ремонта забрать.
На спидометре строго в рамках правил — максимум плюс десять. Потому что штрафы — роскошь. А я и так живу на грани между зарплатой и ничем.
За окном — лето в городе. Всё душное, шумное, люди злые, машины как с цепи.
На перекрёстке торможу — зелёный. Смотрю по сторонам. Ещё немного — и я почти у гостиницы.
И вот тут... всё стало как в кино.
Удар.
Визг.
Железо.
И боль — быстрая, острая, как вспышка.
Что-то рвётся. Где-то кричат. Я не понимаю — это я?
А потом… темнота.
Глубокая, звенящая, бездонная.
И вдруг — ни гостиницы, ни Аллы Борисовны, ни проблем.
Ничего.
Только пустота.
И я, проваливаюсь в неё.
* * *
Я очнулась не сразу.
Сначала были звуки. Приглушённые, странные — гул, будто под водой. Потом — запах: антисептик, кислород, пластик. И только потом — тело. Точнее, его отсутствие.
Я не чувствовала ног.
Вообще.
Ни пальцев, ни боли, ни холода от простыни.
Паника накрыла не сразу. Сначала — шок. Сознание блуждало. Я пыталась понять, где я, что произошло, кто рядом.
Потом чей-то голос. Женский.
