Есения
Анна Джолос
Глава 1
Эмиль
— Эмиль Разумовский и Алексей Галдин, — мой друг Богдан зачем-то представляет нас этим странным людям. — А это — Оля и Корней Степанович.
— У меня язык пока ещё не отсох, — ворчливо отзывается дед.
Ну и неприятный тип!
— Что тут у вас такое?
В тесной прихожей, больше похожей на сарай, появляется ещё одна девчонка и взгляд её почему-то практически сразу задерживается на мне.
— Мы знакомы?
Рассматриваю её и пытаюсь вспомнить.
Мелкая. Худая. Настолько, что над горловиной растянутого свитера торчат острые ключицы.
Волосы натурального оттенка собраны в высокий небрежный пучок. На бледном лице россыпь едва заметных веснушек. Русые брови в разлёт, курносый нос, пушистые ресницы.
Где-то пересекались?
Маловероятно, но на всякий случай уточняю, потому что смотрит она на меня с такой лютой ненавистью, что я начинаю всерьёз сомневаться на этот счёт.
— Слава Всевышнему, нет, — демонстративно поджимает розовые губы. — Это мех викуньи, полагаю? — и её голос в эту самую секунду холоден как лёд.
— Шаришь, — киваю, реально удивившись тому, что эта деревенщина разбирается в подобных вещах. — Самый дорогой мех в мире, между прочим.
Старик издаёт короткий смешок, а его внучка как-то обречённо вздыхает.
Что за реакция?
— Викунья — животное из породы лам, которое водится только в Перу. Это предмет национальной гордости, поэтому их отлов строго регламентирован и ограничен! Найти полноценную шубу из викуньи уже почти невозможно. Где ты её взял? — предъявляет девчонка в конце своего богатого на факты монолога.
— Связи, — пожимаю плечом. — Нравится? — приосаниваюсь.
Ну ещё бы.
— НЕТ, — выпаливает незнакомка сердито. — Ты в курсе, какое количество этих несчастных зверей нужно для одной такой шубы?
— Как-то не задумывался.
— Ну так думать, очевидно, не твоё! — заряжает она и я от этого комментария просто охреневаю.
На какое-то время, если честно, даже теряю способность говорить.
— У него ещё из этой шуба есть, как её, — пока я перевариваю «комплимент», Лёха любезно подливает масла в огонь. — Из шиншиллы!
Девчонку это заявление окончательно выводит из себя. Она прямо-таки краснеет от злости.
— Минутка статистики, — объявляет, еле разжав зубы. — Для одной шубы может потребоваться: восемнадцать лисиц, тридцать енотов, пятьдесят пять норок, сто семьдесят шиншилл, двести пятьдесят особей белок!
— И? — выгибаю бровь.
— И можешь заслуженно считать себя убийцей! — заявляет, пригвоздив карающим взором.
— Богданыч, это что ещё за гном-гринписовец? — кивая на неё, обращаюсь к другу.
— Сам ты гном, павлин недоделанный! — оскорблённо фыркает эта мелкая зараза.
— Давайте мы все успокоимся и пройдём в комнату, — предлагает Ольга, вступая в разговор. — Раздевайтесь, пожалуйста. Можно оставить вещи здесь, — распахнув шкаф, демонстрирует подобие вешалок. — Тапочки я сейчас дам, у нас полы холодные, — наклоняется, достаёт из тумбы какой-то кошмар и выставляет перед нами.
Галдину дважды повторять не требуется. Он послушно натягивает на себя это убожество. Я — нет.
— Они новые, — поясняет девчонка, перехватив мой взгляд.
— Вряд ли данный факт может спасти это клетчатое недоразумение. Они ужасные.
— Простите, пожалуйста, сандалии от Версаче специально для вас не подготовили! — закатывает глаза защитница животных.
— Слышь, шкуролюб, не выкобенивайся! Носом воротить в своей столице будешь, — подключается дед Мироновой. — Морду попроще сделал, тапки напялил и пшёл, куда сказали!
— Давай, Разумовский, соверши это преступление против моды, — хохочет Лёха, ободряюще хлопая меня по спине.
— Проходите, не стойте на пороге, — тараторит Оля, пытаясь быть гостеприимной. — Богдан, проводи ребят.
— Идём, пацаны. Эмиль, надевай тапки, там ковры. В обуви нельзя.
Поднимаю на него глаза.
Не могу понять, он это всерьёз или прикалывается?
Пролог
Поворачиваю налево и проезжаю мимо указателя с надписью Загадаево.
Что вообще за дебильное название такое?
— Да, это точно та деревня, — как дитё радуется мой друг Лёха. — Говорил же, что найдём, а ты мне не верил, — широко улыбаясь, толкает меня в плечо. — Сколько снега у них тут насыпало! — присвистывая, таращится в окно. — Глянь, какие сугробы! Вот это я понимаю: настоящая русская зима!
— Зашибись, — поджимаю губы, абсолютно не разделяя энтузиазма и восторга. — Они тут его вообще не чистят, что ли? — недовольно возмущаюсь, когда тачка начинает шаркать днищем.
— Ну так праздники, бро… Народ отдыхает. Вон, смотри, там, кажется, дома начинаются.
Удивительно, что в этом богом забытом месте в принципе кто-то живёт. Просто жесть, если честно. Тупо везде лес по кругу и всё.
— Так я не понял, как Сухоруков здесь оказался?
— Навигатор накрылся. Он по ошибке съехал в эту глушь, застрял в снегу, тачка сломалась, — пересказываю хронологию событий.
— А с телефоном у него чё?
— Разрядился.
— Засада.…
Ещё какая.
Богдан должен был отмечать Новый Год вместе с нами в элитном посёлке, но вечером тридцать первого декабря он позвонил с чужого номера, вкратце обрисовал ситуацию и попроси забрать его из этой дыры как можно скорее.
Клянусь, любой другой человек был бы послан мною на хер. Тащиться в глухомань второго января я ни за что не стал бы, но речь о лучшем друге. Так что тут без вариантов.
— Это ещё что за звездец такой?
На горизонте что-то странное. По мере приближения понимаю, что на дороге образовался своего рода живой затор.
— Коровы? — у Лёхи от удивления вытягивается лицо. — Ничего себе, сколько их! На дневной променад вышли, по ходу.
— Потрясающе и что делать? — притормаживаю, стараясь держать дистанцию, ведь абсолютно непонятно, чего можно ожидать от сборища этих парнокопытных.
— Чёрная, коричневая. А эта, смотри, какая смешная! Глаза как у панды! Она подмигивает нам, братан! — ржёт, с интересом разглядывая скотину. Ещё и высовывается при этом в открытое окно чуть ли не по пояс. — Мууууу... Моя хорошая! Можно тебя погладить? Ты не против?
— Спятил? — ору сердито. — Залезь в машину и подними стекло, идиот! Вдруг кинется.
От кого-то слышал, что такое случается.
— Да они вообще неагрессивные вроде, — возвращается в салон.
— Ну и с кем эта делегация?
Коротко сигналю, однако коровы никак не реагируют на звук. Идут себе толпой, размахивая выменем. Расступаться не собираются.
— Вон кто-то с ними! Пастух, наверное.
Медленно катимся вперёд ещё метров пятьдесят. Поравнявшись с мужиком, опускаю окно.
— Слышь, отец, твоя животина?
Он косится с подозрением и на нас, и на наш дорогой внедорожник.
— Животина не продаётся! На перегоне.
— Да на черта она мне сдалась? С дороги убери их. Проехать мешают.
— За своим из столицы прикатили, что ли? — с подозрением во взгляде палит на московские номера.
— Да. Нам товарища забрать надо, — подключается Галдин, наваливаясь на меня своим туловищем.
— Так он крякнул или нет? — озадачивает странным вопросом.
— В смысле крякнул? — дебильная улыбка тут же сползает с Лёхиного лица.
— А чего? Одни говорят, что этот ваш москвич уже отдал богу душу. Вторые, что нет. Кому верить-то?
— Ты чё несёшь? — нахмурившись, возмущаюсь.
— А вы не в курсах видать? Накостыляли этому вашему мажору будь здоров. Тачку отжать хотели.
Переглядываемся с Лёхой. Стрёмно становится. Об этих подробностях наш друг почему-то умолчал.
— А если он и правда того? — Галдин понижает голос.
— Дичь какая-то. Мы ведь с ним разговаривали позавчера вечером. Был жив-здоров. Разгонишь свою молочную ферму? — напоминаю местному забулдыге о своей просьбе и он равнодушно пожимает плечом, продолжая бодро шагать по диагонали.
