Ольга Дашкова
Доктор Пышка для Героя
Глава 1
Ночь в военном госпитале всегда пахнет по-особенному.
Это невозможно описать тому, кто не провел в этих стенах сотни ночей подряд. Смесь хлорки и
антисептика, горький запах кофе из автомата в конце коридора. Немного металла, чуть-чуть
страха, который пропитал стены так же глубоко, как и надежда.
Несколько лет этот запах был моим домом, моим якорем, моим спасением. Когда все остальное
рухнуло — работа держала. Только она.
Я стояла у окна ординаторской и смотрела на темный двор. В руках уже остывший стаканчик с
третьей за ночь порцией эспрессо, который я так и не допила. Часы показывали половину
третьего. Где-то за окном мигал одинокий фонарь.
Июньская ночь была теплой, душной, пахла липой и асфальтом, и этот запах казался чужим,
неуместным рядом с больничным.
Я думала ни о чем. Точнее, о том, что думать ни о чем — это и есть самое честное, чего я
достигла за последние три года. Пустота внутри, которую я сначала так боялась, теперь была
почти уютной и привычной.
— Маслова, в приемное! Тяжелый, — раздался в коридоре голос дежурного реаниматолога Сомова.
— Осколочное, множественное. Потерял много крови. Уже везут.
Стаканчик опустился на подоконник. Я не побежала, я не бегаю в коридорах. Но шаг стал
другим: твердым, быстрым, без лишних движений. Внутри включилось то, что включается всегда:
точная собранность, от которой я когда-то по молодости пугалась сама.
Теперь знаю: это и есть хирург. Тот момент, когда ты перестаешь быть собой и становишься
только инструментом между жизнью и смертью.
Приемный покой ослепил белым светом. Каталку вкатили в тот самый момент, когда я надевала
перчатки.
Первое, что я увидела — размер. Он занимал почти всю каталку. Огромный, даже лежа без
сознания, будто не помещался в это пространство, рассчитанное на обычных людей.
Широкие плечи, разорванный камуфляж, из-под которого сочилась кровь. Мощная грудная клетка
поднималась с трудом, дыхание частое, поверхностное. Темные волосы, слипшиеся от пота, руки
в шрамах, в татуировках, большие.
Лицо… жесткое. Даже без сознания оно было суровое. Тяжелая челюсть, резкие скулы,
аккуратная борода с заметной сединой. Лет сорок — сорок два, не меньше. Мужчина, который жил
по-настоящему. Весь в доказательствах этой самой жизни.
— Капитан Николаев Тимофей Александрович, — быстро говорил сопровождающий офицер, едва
поспевая за каталкой. — Позывной «Лис». Спецназ ГРУ. Попал под обстрел во время эвакуации
группы. Осколки в правом боку, бедре и плече. Давление восемьдесят на сорок, падает. Потеря
крови критическая.
— Группа крови?
— Вторая, положительная.
— В операционную. Срочно, — я шла рядом с каталкой, уже считая, уже распределяя. — Сомов –
анестезия. Петрова — ассистент. Готовим два литра эритромассы.
Следующие четыре часа не существовали. Есть такое состояние — полный вход в работу, когда
ты перестаешь чувствовать усталость, голод, время. Когда руки знают сами, без команд.
Я стояла над ним, и скальпель был продолжением пальцев, и каждый осколок это задача,
которую нужно решить. Первый был в правом боку, у самой печени, опасно близко. Второй — в
мышце бедра, глубоко, но чище. Третий — в плече, раздробил часть лопатки.
Он несколько раз падал с нами в давлении. Несколько раз я слышала тихий, длинный, плоский
почти неслышимый сигнал монитора. И каждый раз он возвращался. Сопротивлялся. Яростно,
упрямо, как зверь.
Не знаю, в какой момент я начала думать о нем не просто как о пациенте. Может быть, когда
мои пальцы в очередной раз коснулись его горячей — невероятно горячей, несмотря на потерю
крови — кожи, и по моему позвоночнику пробежало что-то странное.
Не страх. Не жалость. Что-то, чему я не хотела давать имя прямо там, в операционной, со
скальпелем в руках.
Когда мы наконец закрыли последний разрез и отправили его в реанимацию, я почувствовала,
как подгибаются колени. Незаметно, на долю секунды, но подгибаются.
— Держится, — тихо сказал Сомов, снимая маску. Голос у него был усталый и удивленный
одновременно. — Крепкий черт.
— Такие как он живут войной, — ответила. — Они умеют держаться.
Вышла в коридор, прошла в ординаторскую, села, руки дрожали. Не от усталости — это я умею
отличать, от чего-то другого. Я сидела в тишине, слушала, как гудит вентилятор в углу, и
пыталась понять, почему этот пациент — уже не первый тяжелый, не первый солдат, не первый
мужчина на моем операционном столе — оставил после себя этот странный, тревожный след.
Кто же ты такой, Лис…
Мысль пришла сама, но я прогнала ее. Уснула прямо в кресле — часа на три, не больше. Утром
пришла на обход с тяжелой головой и еще более тяжелым предчувствием.
Он был в сознании.
Я услышала еще в коридоре низкий, раздраженный голос, требующий что-то у медсестры Оли,
которая отвечала ему тонко и испуганно. Открыла дверь палаты и на секунду замерла.
Капитан Тимофей Николаев сидел на кровати. Не лежал. Сидел.
Несмотря на запреты, несмотря на капельницу, несмотря на то, что шесть часов назад его
зашивали по частям. Простыня сползла до пояса. Широкий перевязанный торс.
Под бинтами рельеф мышц, который не скрыть никакими бинтами. Он одной рукой пытался
отсоединить иглу от катетера, щурясь от боли, которую, кажется, просто игнорировал. Оля
бросила на меня взгляд помощи, я кивнула на дверь, она вышла.
— Что вы делаете? — мой голос прозвучал резче, чем я хотела.
Он медленно повернул голову.
Взгляд был тяжелым. Серые глаза, прищуренные, острые. Такие глаза умеют смотреть сквозь
стены и людей. Взгляд человека, который привык видеть угрозу раньше, чем она
материализуется.
Он молча и оценивающе смотрел на меня несколько секунд, и я неожиданно для себя самой
ощутила желание сделать шаг назад.
Не сделала.
— Убираюсь отсюда, — произнес он. Голос низкий, хрипловатый, с какой-то особой тяжестью в
каждом слове. — Не люблю больницы.
— Вы едва не умерли шесть часов назад, капитан. Лягте обратно.
— Уже не умер. Значит, все нормально.
— Значит, ничего нормального.
Подошла и решительно взяла его руку, ту, которая тянулась к игле. Вернула иглу на место,
при этом мои пальцы лежали на его предплечье дольше, чем было нужно. Кожа горела.
Температура — почти наверняка. Почувствовала его сильный, ровный, упрямый пульс под
пальцами.
Он смотрел на мою руку. Потом поднял взгляд к моему лицу. И задержался.
Не отводил глаз долго, слишком долго для пациента, слишком долго для первой встречи,
слишком долго для человека, которому должно быть больно и плохо.
— А ты, значит, главный доктор? — спросил чуть прищурившись.
— Заведующая хирургическим отделением, Марина Васильевна Маслова, — отчеканила, убирая
руку. — Пока вы находитесь в моем отделении, вы выполняете мои указания. Все. Без
переговоров и исключений.
Он смотрел еще секунду. Потом — усмехнулся. Болезненно, с усилием, но дерзко. Этот человек
даже улыбался так, словно это было вызовом.
— Маслова… — повторил он, как будто пробуя фамилию на вес. — Красивая. А сама ты… пышная.
Я замерла. Слово «пышная» я слышала много раз. От бывшего мужа оно было с легкой насмешкой.
От коллег — невзначай. От зеркала по утрам оно звучало с обвинением.
Но он произнес его иначе. Не оскорбительно. Не снисходительно. Он сказал это так, будто это
был факт, который его устраивал. Больше чем устраивал. Голодно.
— Пациент Николаев, — произнесла ровно, хотя щеки начали предательски гореть, — если вы не
