быть осторожным.
Она уперлась лбом мне в плечо.
— Я не знала, как ты отреагируешь, — сказала в плечо. — Ты военный, ты только три месяца на
гражданке, у нас нет никаких договоренностей, мы вообще не говорили о...
— Марина.
— Что?
— Ты только что согласилась выйти за меня замуж и сказала, что беременна. Я не понимаю, о
чем еще нужно было договариваться?
— Ты действительно так просто на все реагируешь?
— Нет, — сказал честно. — Но на правильные вещи — да.
Она тихо, устало, счастливо засмеялась снова. Я стоял и держал ее и смотрел поверх ее
головы на нашу прихожую, на куртку на крючке, на ее сапоги рядом с моими ботинками у порога.
Думал о том, что двадцать лет я жил в движении и считал это единственным способом
существования. Задание, возвращение, снова задание. Никакого якоря, никакого места, которое
ждет.
Теперь было место.
Теперь была прихожая с ее сапогами, и запах еды с кухни, и рыжие волосы у меня на плече, и
маленькая синяя коробочка, из которой кольцо уже перешло на ее палец. И что-то еще, совсем
новое, размером с горчичное зерно пока, что через несколько месяцев изменит все снова, и уже
навсегда.
Я, Лис, который двадцать лет умел только уходить, стоял посреди своей прихожей и не хотел
никуда.
— Есть хочу.
Она подняла голову. Посмотрела на меня, заплаканная, смеющаяся, с кольцом на пальце.
— Это все, что ты можешь сказать?
— Еще могу сказать, что люблю тебя. Но это я уже говорил.
— Три раза за вечер.
— Буду говорить чаще.
Она покачала головой и пошла на кухню. Я снял свитер, повесил рядом с курткой и пошел
следом. На пороге остановился на секунду.
Посмотрел на свою женщину, вот она стоит у плиты, волосы рассыпаны по плечам, на безымянном
пальце левой руки что-то поблескивает в кухонном свете. Подумал: вот оно. Вот то самое, чему
нет точного названия в оперативном словаре. То, ради чего стоит возвращаться. То, что держит
крепче любого якоря.
— Пышка, — Марина обернулась. — Я рад.
Она смотрела на меня секунду, потом улыбнулась.
— Я тоже, — сказала тихо. — Я люблю тебя.
