Всплыть со дна в поселке Воровского (СИ) - Оклахома Палома

Легкий смешок за кадром, чувствую, ему нравится такое начало.

— Мне выйти и зайти нормально? — Он так и не показывает лицо.

— Входить нужно медленно, плавно, — отвечаю с нажимом, знаю, что слова звучат двусмысленно. Беру линейку, постукиваю ею по столу, как указкой. — У нас на уроках бывает жарко, рекомендую снять все, что может помешать концентрации.

Он замирает на секунду, и в этой внезапной паузе слышен шорох нейлонового ремня безопасности. Пружина легко сматывает ленту, а затем металлическая пряжка бьется о боковую часть салона. Годы работы с клиентами, которые предпочитают оставаться за кадром, научили меня читать звуки так же ясно, как слепой читает шрифт Брайля.

— Так, — командую, — садитесь ровно. Спина прямая.

— Не могу, слишком тесно, брюки давят, — усмехается он.

— Хотите, чтобы я оценку в семестре снизила?

Он шумно выдыхает:

— Только родителей не вызывайте!

— Тогда вызову вас. К доске! — Я беру леденец, снимаю обертку и медленно провожу карамелью по губам. — Отвечать будете устно, Катило.

Андрей издает не то смешок, не то стон и включает камеру, видимо, решив, что может мне доверять. Любой звук, срывающийся с моих уст, заставляет его тело неосознанно реагировать: я вижу, как по рельефу мускулов пробегают мелкие судороги, и замечаю легкий тремор в конечностях. В кадре появляется ладонь, она скользит вдоль туловища, а его дыхание становится прерывистым.

— Пишите задачу. Дано, двоеточие. — Я стучу пальцем по столу. — Важный орган у мужчин,

Очень им необходим.

Чтоб проблем с ним избежать,

Нужно знать, куда совать.

Клиент смеется, но послушно шепчет:

— Конец…

— Плохо, Катило! Дайте более конкретный ответ.

— Агрегат, прибор, штырь, — задыхается он.

— Андрей, мы что, на стройке?

— Стержень, достоинство! — С каждой фразой его голос становится все глуше, появляется надрыв. Камера чуть дрожит, и я понимаю, что клиент уже едва держит телефон.

— ЧЛЕ-НО-раз-дель-нее, — выговариваю я по слогам, с чувством, с толком, с расстановкой, гляжу прямо в экран. — Старательный студент заслужит поощрение.

Он шумно втягивает воздух, а на выдохе я получаю правильный ответ. Сбивчивый, отрывистый, будто каждая буква с трудом прорывается сквозь связки.

Сбрасываю пиджак, расстегиваю блузку, снимаю очки и слегка прикусываю дужку.

— Верно, — шепчу. — Буду в рот его совать.

Можно смело облизать.

Тает прямо на глазах,

Сливки будут на устах.

Мой урок заканчивается, на карту падает двойной гонорар, но удовлетворения от заработанного куша я не ощущаю. Наоборот, чувствую себя мерзко. В дизайне я стараюсь достигать гармонии: чтобы шрифт поддерживал картинку, чтобы линии сходились, чтобы зритель на уровне подсознания считывал золотое сечение. Мне всегда нравилось учиться, впитывать новые знания, применять их на практике. Но есть одна задачка, с которой мне до сих пор не под силу совладать.

Снова и снова я возвращаюсь к жизненному уроку, который так и не усвоила: душа — это единственный проект, в который стоит вкладываться. Я же упустила свой шанс сделать все правильно. И вот, как это случилось…

Тот ужас, что я пережила вчера на карьере, преследует меня и во сне. Я снова стою голая на жаре, тщетно пытаюсь прикрыться руками, а солнце палит так беспощадно, что по всему телу вздуваются волдыри. В ночных видениях я блуждаю по раскаленному песку, мне чудится, что он пробирается под кожу, течет по венам, обжигает изнутри. Меня колотит, суставы ноют, веки наливаются свинцом, температура зашкаливает. Сил хватает перевернуться на бок и снова провалиться в болезненный полусон, на этом мои подвиги заканчиваются.

Ночь сменяется днем, за ним снова приходят сумерки. Я уже и не тешу себя надеждой, что появится мама и позаботится обо мне. Сворачиваюсь комочком, пытаюсь побороть жар и жажду — ничего не выходит.

Добираюсь до ванной, приникаю губами к крану, глотаю теплую воду с привкусом ржавчины, потом ползу обратно в постель и забываюсь в бреду.

Где-то на границе сна и бдения из темноты вновь проступает иссохшее поле и знакомый пролесок, ведущий к карьеру. Сквозь пожелтевшую стерню мне навстречу несется девушка в белом, подол ее юбки смочен вязкой субстанцией. Я тяну руки вперед, хочу помочь, стремлюсь уберечь, но пальцы проходят сквозь силуэт. Пашня вдруг исчезает, а на ее месте вырисовывается дверной проем моей спальни. Образ девушки растворяется, оставляя на полу и стенах мерцание: две бледные полосы выплывают из окна, ползут по обоям, огибают косяк и сходят на нет. Я сначала пугаюсь, а потом понимаю: это свет фар от машины, разворачивающейся во дворе.

Так проходят два дня. Мне кажется, что я не сплю и не бодрствую — я будто существую в пространстве между мирами. Изредка пугаюсь от того, что сердце бьется слишком быстро или, наоборот, замирает. В голове звенит, я вся липкая, волосы спутались, тело ломит.

На третий день, когда я уже не различаю, что сон, а что явь, вдруг раздается звонок в дверь. Звук прорезает тишину так резко, что сердце подпрыгивает. Я лежу и не верю своим ушам, сначала думаю, что мерещится, но звонок настойчиво повторяется. Мама? Неужто опять ключи потеряла?

Я собираю остатки сил и, едва держась на ногах, преодолеваю расстояние до двери. На ходу поправляю пижаму, ткань неприятно липнет к коже. Мои руки сами тянутся к замку — это движение, отточенное до автоматизма, единственная настройка в организме, которая еще работает без сбоев. Раздается негромкий щелчок — в гробовой тишине прихожей он звучит оглушительнее выстрела.

Следом накатывает всплеск адреналина, я будто чувствую удар под ребра, сердце колотится в паническом ритме. На площадке он. Август.

Смотрит на меня испуганными глазами, вытаскивает руки из карманов, подается навстречу. Лучи солнца из подъездного окна ложатся на его волосы, делают их светлее. Под футболкой угадывается тугая повязка.

Меня обдает жаром, но уже не от температуры, а от ужаса: он видит меня в таком состоянии. Взгляд блуждает по облупленным обоям в прихожей, ободранным кроссовкам у порога, пятнам на моей ночнушке. Грудь стягивает стальным обручем. Хочу раствориться, исчезнуть. На миг я застываю, как преступница, пойманная с поличным, а потом захлопываю дверь прямо перед носом Голицына. Машинально перебираю все замки, дергаю цепочку, щеколда встает на место, и только тогда я выдыхаю.

— Вер… — Его голос такой осипший. — Нина Михайловна сказала, что ты два дня не выбиралась из квартиры, и пояснила, где тебя искать. Я писал тебе. Черт, я очень за тебя волнуюсь. Ты как?

У меня горло сжимается, стыд давит сильнее болезни. Я цепляюсь за косяк, чтобы не упасть, и молю:

— Уходи. — Изнутри вырывается скрип, я давно не пользовалась связками.

— Виноват, знаю. — В его голосе звучит горечь, он с трудом подбирает слова. — Надо было приглядеть за тобой. Я должен был…

— Перестань. — Глотаю слезы. — Я взрослый человек, Август. Не надо этой опеки.

Слышу, как он делает шаг ближе к двери. Чувствую, как упирается ладонями в обшарпанную обшивку.

— Вер, впусти. Только температуру гляну, схожу за лекарствами. Я не оставлю тебя так.

— Август, мы уже достаточно сделали друг для друга, — сиплые звуки рвутся сквозь пересохшие губы. Я не хочу, чтобы он или его брат пострадали из-за меня снова. — Хватит, отправляйся домой. Пожалуйста, просто уходи.

Я припадаю к глазку, устремляя все внимание на Августа. Вижу, как он задерживает дыхание, как борется с желанием возразить. Прохладная поверхность двери приятно остужает лоб, а в груди поселяется странное смятение: я желаю, чтобы он скорее ушел, но в то же время боюсь, что больше никогда не увижу его силуэт на своем пороге.

Угрюмая пауза затягивается. Пальцы Августа сжимаются в бессильный кулак, челюсть напрягается — я не отрываю взгляд от глазка и вижу, как яростная тирада порывается слететь с его языка. Воспитание, однако, не позволяет этому случиться — Август резко осекается и проглатывает ком в горле. Дышит часто, грудь высоко вздымается, и наконец он сдается, разворачивается, задевает бедром перила и уносится вниз по лестнице. Стеклянная скважина пустеет, а из-за деревянного полотна доносится лишь прощальное эхо его шагов.