Всплыть со дна в поселке Воровского (СИ) - Оклахома Палома

Я снимаю с себя тяжелую, насквозь мокрую футболку Августа, аккуратно выворачиваю ее и протягиваю Насте. Та расправляет сарафан пошире и прикрывает мою тыльную сторону.

— Ага, давай теперь купальник! — бросает она невзначай.

Стягиваю белье, оно скручивается в жгуты. Расправляю его, передаю новой знакомой, а после, не глядя, пытаюсь нащупать руку Насти с моим сарафаном. Не нахожу. Поворачиваюсь, выглядываю из укрытия и вижу: Настя закидывает мокрые тряпки в корзинку, оставшуюся висеть на руле Августа, швыряет поверх мое потертое платье, седлает велик и дает по газам. Колеса буксуют на песке, камни летят из-под шин, но Настя умело направляет его точно в узкую, змеящуюся тропу, что уходит вниз по крутой стенке карьера.

Там, где я бы налетела на первую неровность и, скорее всего, перекувырнулась через руль, она съезжает почти беспрепятственно. Ветер треплет ее волосы, пыльный жар бьет в лицо, и в мгновение ока она исчезает за песчаными барханами.

Я стою обнаженная, без телефона, и только сейчас понимаю, что со мной произошло. Холодный ужас, стыд и абсолютная беспомощность сковывают меня. Я группируюсь, обхватываю себя руками, никну к земле. Солнце, еще недавно такое безобидное, теперь будто прожигает мою кожу. Крики мальчишек звучат все ближе, меня одолевает панический страх, а по щекам текут горячие, соленые слезы.

Это не просто нагота — с меня словно кожу содрали. Настя уехала, забрав с собой не только вещи, но и остатки моего достоинства.

Глава 5. Надгробная плита

Сердце до сих пор болезненно сжимается, когда я мысленно возвращаюсь в тот день на карьере, а ведь мне давно не восемнадцать — мне двадцать три. Тело свое я выставляю напоказ ежедневно, это уже стало постылой рутиной: что посуду помыть, что сдать себя в цифровую аренду — разницы нет никакой.

Но как же хочется перенестись в то лето, обнять себя — растерянную, еще толком не умеющую противостоять ударам судьбы. Хочется сгрести себя в охапку, заверить, что мы все переживем, что нас ждет светлое будущее.

Только ждет ли оно? Где запропастилось мое прекрасное «далёко»?

В самом деле! А что бы я сказала неискушенной Вере, очутись я сейчас рядом с ней?!

«Да не парься, Верун, — усмехнулась бы я, — подумаешь, прелести свои напоказ выставила. Это круто, считай, бесплатная реклама! Не поверишь, как сложно будет в будущем настраивать таргет. Работай сейчас, детка, набирай клиентуру, пока ты так свежа».

Так бы я себя успокоила? Или все-таки промолчала, понимая, что от судьбы не уйдешь и ничего светлого не ждет несчастную девушку.

Солнце шпарит плечи так, будто кто-то прижимает к рукам раскаленную сковороду. Даже прикасаться к себе больно, пахнет пóтом и опаленной нещадными лучами солнца кожей. Волосы давно высохли, губы потрескались, во рту все склеилось. Я пытаюсь сглотнуть — не получается. Горло царапает, в голове стучит, ноги ватные. Сижу, согнутая пополам, уже много часов подряд.

Если кто-то из сорванцов-мальчишек заглянет сейчас за бетонную плиту, которую я теперь считаю своим надгробным камнем, они просто испугаются: их взору предстанет обваренный рак.

Голова кружится, в ушах высокочастотный звон, я то теряю сознание, то прихожу в себя, съежившись под монолитным блоком. Ощущаю, что меня погребли в песок заживо.

Пронзительный крик чайки где-то над головой возвращает в реальность: я замечаю, как длинные синие тени от сосен медленно наползают на водную гладь, а воздух становится прохладным. На карьере почти не осталось людей, только ближе к воде несколько компаний вальяжно разжигают мангалы. С наступлением вечера становится легче дышать, и сознание понемногу проясняется.

Нужно добраться до любого контейнера. В груде хлама наверняка можно отыскать чем прикрыться: тряпки, рваные пакеты, может быть, даже забытое кем-то полотенце. Никому не позволю увидеть себя в неглиже, я никогда не превращусь в свою маму!

Плетусь обходными тропами, жмусь к кустам, а велосипед приходится буквально тащить на себе. Благо, навстречу ни души.

Вижу в канаве ворох мусора. Наверное, дачники пикниковали, сбросили хлам прямо на обочину и были таковы. Осторожно принимаюсь разбирать зловонные завалы, стараюсь не порезаться. Нахожу залитую чем-то прокисшим одноразовую скатерть, оборачиваю вокруг себя, подпоясываю в нескольких местах бечевкой, найденной в этой же куче. Чуть поодаль валяется недопитая бутылка воды. Я не знаю, что внутри, не представляю, кто касался ее губами, но смотрю на нее, и эта жидкость кажется блаженством. На мгновение даю слабину, но потом беру себя в руки, плетусь дальше. Доползу до дома и напьюсь прямо из-под крана.

Дом! Секундочку! А как же я в квартиру войду? Ключи остались в сарафане, телефон там же, и я понятия не имею, где искать Настю или где живет Август. Позвонить маме тоже невозможно, даже если я попрошу телефон у прохожих, она, скорее всего, загуляла на свадьбе и вернется не раньше выходных. А то и вовсе задержится в Иваново на неделю-другую, ведь для тамошних мужчин она пока еще в новинку.

Жажда отшибает мысли, бреду пешком от окраины Электростали, города, близ которого разлился карьер, до поселка. До него километров восемь, не больше, но с последствиями солнечного удара, натертыми ногами и этим несчастным велосипедом, который даже оседлать нельзя, ведь скатерть слетит с меня в мгновение ока, путь растягивается на два часа. Темнота уже окончательно окутывает дорогу, а я все волочусь вдоль шоссе, вздрагивая всякий раз, как мимо проносится фура. Водители то и дело оглушают меня возмущенными сигналами: на мне нет ни единого светоотражателя. Они замечают мою измученную фигуру в момент сближения, вероятно, пугаются до смерти и, как следствие, что есть мочи жмут на свои клаксоны. Что ж, ни в чем не могу их упрекнуть.

Внезапный морозец бежит по коже, но это вовсе не безобидные мурашки. Чувствую, будто тонкие ледяные пальцы обхватывают мое запястье и впиваются в кожу. Становится совсем страшно, ведь отрезок дороги, который я сейчас пересекаю, носит поистине дурную славу. Каждый житель окрестностей соседнего города — Электростали — может в красках поведать печальную байку. Причем рассказчики, все как один, преподносят легенду так, словно той страшной ночью видели случившееся собственными глазами. Я узнала историю еще в началке, когда мы с классом приезжали в Электросталь на соревнования — местные ребята с жутким азартом делились ею, как главной городской страшилкой.

Поверье родилось в середине девяностых. Очевидцы утверждали, что одной жаркой августовской ночью в слепящем свете фар различили фигуру, выскочившую на поле из пролеска, ведущего к карьеру. Неистово размахивая руками, девушка в белом платье неслась навстречу автомобилю, ее подол окаймляли алые влажные пятна. Губы кривились в безмолвном крике о помощи, а пальцы, казалось, пытались ухватиться за свет. Поговаривают, что шофер сперва даже притормозил, но потом испугался, резко дал по газам и скрылся за поворотом. Случайный водитель вскоре вернулся, да и помощь привел за собой, но к их приезду на траве остались лишь лоскуты ситца с бурыми разводами крови. Кем была та барышня и что с ней стало, так и осталось мрачной загадкой.

С каждым новым скрежетом тормозов мне кажется, что и я вот-вот стану частью этого предания.

Добираюсь до палатки с мороженым, прислоняюсь плечом к двери, стекаю по стенке и заливаюсь горьким плачем. Всхлипы истеричные, а слезы из глаз не текут, я обезвожена.

Внутри ларька вдруг вспыхивает свет, и обеспокоенный голос зовет меня по имени:

— Вера? Вера!

Узнаю бабу Нину и сипло мычу в ответ. Старушка распахивает дверь, ахает, охает, прижимает ладонь к солнечному сплетению. Достает из холодильника литровую бутылку воды, скручивает крышку одним движением и подает мне. Я пью так жадно, что чуть не захлебываюсь, наслаждаюсь тем, как живительная прохлада проникает внутрь, лью немного жидкости на шею, грудь, плечи, освежаю обгоревшую на солнце кожу.