Измена. По нотам любви (СИ) - Соль Мари

Моцарт чавкает, смачно, с большим аппетитом. Он у нас крупный! Я как-то раз взвесилась с ним. Оказалось, что он весит десять кило.

— А может он у нас Мейн-кун? — предположил Артурчик.

— Рядом с Мейн-куном лежал, — сказала тогда Ида Карловна.

А я думаю, Моцарт лучше любого мейн-куна. У него нет кистей на ушах, но сами уши большие, стоячие. Окрас полосатый, с акцентом на тёмный каштан. На груди небольшое жабо ярко-белого цвета. А на морде полосочки так расположены, что хоть портрет пиши. Глаза по-змеиному узкие, цвета янтаря, или спелого мёда. В общем, Моцарт у нас выдающийся кот! Во всех смыслах этого слова.

Наевшись, отходит от миски, говоря своим видом: «Сойдёт! Но бывало получше». Снисхождение к миру у них с Идой Карловной — одно на двоих. Будь он самкой, они бы ругались и цапались. А так, он — самец и обязан блюсти этикет. Наверное, в этом его превосходство над ней.

— Моцарт, хороший, — ловлю его хвост, когда тот ускользает. Он трётся вокруг моих ног. Тем самым давая понять, как мне рад. Вот так бы Ида Карловна тёрлась! И я бы её тоже гладила. И шептала, — Моя ж ты козявочка.

Пока Артурчика нет, ухожу в мастерскую. Это он оборудовал мне в кабинете отца! Помню, как мать верещала:

— Отцовский кабинет превратить чёрт знает во что! Не позволю!

— Мам, это и мой кабинет, если уж на то пошло. А Ульяне негде заниматься своей фотографией, — упорствовал муж. А я «грела уши» снаружи.

В итоге Артур победил, отвоевав для меня территорию в их общей с матерью квартире. Территорию, где я могла бы уединиться, остаться один на один со своим старым Никоном.

Помню, как я, после всех приготовлений, стояла у порога моей новой студии. Стояла с повязкой на глазах и ждала, когда Артур её снимет. А он говорил:

— Подожди, ещё один сек.

А когда он завёл меня внутрь, снял её, то я думала, что ослепла. Внутри была темень:

— Артюша?

— Я тут, — крепко сжал мою руку, — Готова? — спросил.

Я не знала, к чему, но ответила:

— Да!

И тогда свет зажёгся. И я обалдела! От кабинета отца почти ничего не осталось. Разве что стол и стеллаж. Который теперь был заставлен всевозможными пузырьками, стекляшками, пачками разной бумаги.

— Я заказал сразу всё. Не знал, что конкретно тебе пригодится, — начал Артур, крутясь на одном месте.

Он подбежал к большой красной лампе:

— Вот! Это включается так! — красный свет фонаря загорелся.

Артур схватил пульт:

— Весь свет управляется пультом, чтобы тебе не пришлось постоянно искать выключатель.

Он что-то щелкнул, и верхний свет выдохся, остался лишь красный. В котором Артур показался каким-то загадочным демоном.

— Включи, я хочу посмотреть! — попросила.

Артур снова нажал на волшебную кнопку, и свет загорелся. А красный погас.

— Тут у тебя умывальник и зона… как это? Просушки? Промывки? В общем, вода!

— Ты как это сделал? — я подошла к уголку, где была настоящая раковина, а возле неё, на столешнице уже ожидали кюветы, щипцы.

— Ну, пришлось проштробить дырку в стене, — отшутился Артур.

Я представила, как это было… Я в тот год уезжала на выставку. И несколько дней проторчала в Москве. Артур убеждал, что мне «очень нужно поехать туда»! Вот только он, как всегда, не сумеет составить компанию. К тому же, в Москве у меня есть подруга. Она Калининградская. Только уехала с мужем в Москву. Мы общаемся, дистанционно.

К слову, я тогда хорошо провела время. А когда вернулась, то Артюша меня впечатлил.

— Боже мой, как ты это всё сделал? Не сам, я надеюсь? — спросила, имея ввиду, сам ли он штробил стену, тянул трубу из кухни сюда, обустраивал всё, в том числе освещение.

— Ну, я в целом, курировал, — Артур почесал пальцем нос, — Как бы участвовал… В общем, руководил!

— И сколько стоит моя мастерская? — полюбопытствовала я, изучая волшебные баночки с реактивами над мойкой.

— А… — Артур шумно выдохнул, — А зачем тебе это знать?

Я обернулась к нему:

— А затем! Чтобы знать, чем тебе отплатить.

Он оскалился, взгляд стал животным:

— А я тебе подскажу, — а затем снова выключил свет, и включил осветитель.

В красной лаве мне стало так жарко. Захотелось раздеться, оставить одежду, остаться, в чём мать родила.

— Артюш, прекрати, — зашептала, когда его руки нащупали ткань, смяли жёстко и яростно.

Вместо этого он притянул, отодвинул кюветы, приподнял, усадил на столешницу. Что-то грюкнуло, скрипнуло, звякнуло.

— Ты смотри, не попорть мне тут ничего! — отчитала его.

— Замолчи, женщина! Я буду требовать расплаты, — театрально ответил Артур и потянул мои трусики вниз…

Сейчас моя домашняя фотолаборатория обросла всевозможными деталями. В ней появился большой увеличитель, аппарат с кучей линз и настроек. Его я купила сама! И ещё — много всяческих колбочек, воронок, мензурок, с помощью которых я отмеряю раствор реактивов. Марк подогнал мне бэушный компьютер. Списали в издательстве, когда обновляли техническую базу. Теперь у меня полноценный домашний конвейер. И хотя это кринж — распечатывать плёнку вручную. Никто так не делает! Разве что самые редкие фотоманьяки, навроде меня. Но я в полном восторге!

И даже спустя столько лет не утратила этот восторг, и всё также балдею от того, как кусочек плёнки превращается в изображение на фотобумаге. Для меня это — чистое волшебство!

Верхний свет выключен, взамен ему горит красный. Плёнка уже установлена мною под линзу. На бумаге, под рамкой, через пару мгновений появится фото. Точнее, пока лишь проекция. Фото появится позже. Как в сказке! Сперва искупаться в студёной воде, а после — в варёной, потом — в молоке. У нас вместо чанов с водой — реактивы.

Таймер запущен. Я жду. Очертания лиц проступают. Я вижу… Артура? Да нет же! Скорее отца. Это Яков Липницкий? Артур ведь похож на него, как две капли. Однако, когда были сделаны фото? Ведь он — молодой. Это видно уже! Первый плёночный кодак в России появился, насколько я знаю, в конце восьмидесятых. Мы с ним фактически ровесники. А плёнка — Кодак, причём, довольно современная, не из древних запасов, советских времён…

Я фокусирую. На негативе не только мужчина. Есть женщина. Он вроде как обнимает её. Правда, она отвернулась спиной. А он смотрит через плечо. Словно увидел кого-то. С чего я взяла, что это Артур? По фигуре, осанке. Здесь ведь даже не видно лица! Да мало ли кто это? Может, вообще, незнакомец? Стащила чужую плёнку и пялюсь в неё. Даже стыдно! Просто, я в каждом мужчине вижу Артура. Или не вижу. Или да, или нет.

Продолжаю процесс, опускаю выбранный кадр в проявитель. Там он какое-то время лежит, дожидаясь. Понимаю уже, поспешила! Экспозицию нужно поставить на шесть, не на три. Так хотелось скорее увидеть лицо.

Тем не менее, я завершаю процесс. Совершаю промывку. Фиксаж. И, включив свет, оставляю полученный снимок сушиться. Лицо засветилось, увы! Трудно узнать, кто на фото. Нужно в следующий раз не спешить…

В коридоре возня, голос мужа отчётливо слышен в моей тишине.

— А Улечка где? — вопрошает у мамы.

Ида что-то ему отвечает в присущей манере. Я слышу шаги. И первой бегу встретить мужа. Распахнув дверь своей мастерской, улыбаюсь ему.

— Снова химичишь? — ловит в объятия.

Я прячу лицо у него на груди:

— Так соскучилась! — правда, соскучилась. Мне час разлуки с Артуром, как год.

— Я тоже, сладость моя, — зарывается в волосы. Дышит навязчивой мятой в лицо. Он зажевал перед тем, как войти. Знаю, курил накануне! Лишь бы мать ничего не учуяла.

Ужин проходит в обычной, привычной уже, атмосфере. Мне кажется, так даже спокойнее! Случись однажды иное. Скажи, например, Ида Карловна:

— Дети мои!

Или обратись ко мне:

— Улечка.

То я просто рухну со стула. А так…

— Спасибо, Ида Карловна, бефстроганов был потрясающий! Надеюсь, когда-нибудь и я смогу также готовить? — произношу, собирая посуду.

У нас так. Ида Карловна пачкает, я собираю и мою. То есть, по факту, прислуга здесь — я.