— Он мой, — повторяю одними губами.
Набрав в грудь достаточно воздуха, тихо шепчу:
— Подождите.
Анестезиолог ещё не ушёл. Он склоняется ниже ко мне:
— Что?
— Постойте, — давлю из себя.
— Не беспокойтесь, — рука не даёт мне подняться. Хотя не смогла бы, хоть как, — Всё будет хорошо, — снова тот же спокойный, уверенный голос, — Вы хотите в туалет? Вам поставят катетер. Уснёте, проснётесь, и всё будет сделано.
— Нет! — я хватаю его за рукав, вложив весь запас нерастраченных сил в этот возглас.
— Что? — хмурит брови над маской седой эскулап.
Опадаю на стол, сквозь дурманящий сон, изрекаю:
— Он мой… Не хочу! Ни-како-го аборта…
Просыпаюсь в палате. Одна. И первая мысль: «Опоздала». Они уже сделали это. Аборт! Его больше нет у меня.
Но рукой ощутив теплоту, хотя это не может быть правдой. Ребёнок ещё так отчаянно мал! Только я ощущаю его. Словно чувствую жизнь… Закрываю глаза. Тихо плачу.
Решив отлежаться до вечера, я принимаю еду, как лекарство. Есть совсем не охота. Но знаю, что это нужно не мне, а ему. Или ей. Кто там будет? Мальчишка, девчонка?
Старший брат приезжает за мной ближе к вечеру. Я сама попросила его. Мне легко и спокойно на сердце. Как будто груз с плеч! Пока жду Юрку, я глажу живот. Говорю с ним:
— Спасибо тебе. Ты прости меня, маленький, слышишь? Теперь у нас точно всё будет хорошо. И я никогда не обижу тебя.
Брат не выходит, чтобы открыть мне дверь. Ждёт, пока сяду. Молчит. Хмурит брови.
Когда проезжаем в таком напряжённом молчании два светофора, рискую спросить:
— Что-то случилось?
Юрка тянет воздух ноздрями:
— Случилось. Все женщины дуры! Моя сестра тоже одна из таких.
Я оскорблёно ахаю:
— С чего бы ты сделал такой вывод?
— С того! — изрекает Юрец и, минуя лицо, беглым взглядом косит на мой скрытый одеждой животик.
— Знаешь, что? — я ныряю ладонью под полы пальто, — А твой дядя дурак, каких поискать. Но ты вырастешь, и будешь любить его всё равно. Так как родственников не выбирают.
Юрка хмурится, шумно пыхтит:
— Эт ты с кем щас говорила?
Я, избегая смотреть на него, отвечаю:
— Ну, не с тобой же!
Заметив, что он чуть не вляпался в лужу, бросаю:
— Веди осторожно! У тебя в машине беременная женщина.
Лицо его озаряет мальчишеской радостью:
— Чё? Ты серьёзно? Не сделала? — радостно хмыкает он.
Я машу головой, преодолевая желание плакать. Но, уже не стыдясь своих слёз, что бегут по щекам.
Юрка радостно прыгает, давит гудок, распугав прикорнувших на тротуаре бездомных собак:
— Улька! Ульянка! Ульяшенька! — произносит, как песню.
А я улыбаюсь своим тихим мыслям. О том, как назвать малыша. И о том, что быть матерью это прекрасно.
Эпилог
Я переехала к маме с отцом. У них просторнее, чем у Юрки. Правда, Юрка был против! Привык к уюту, который я создала в его холостяцкой берлоге. И теперь часто ходит к нам в гости. Собрал кроватку, пеленальный столик. Вскладчину с родителями они накупили столько игрушек и детских одёжек, как будто у нас будет двойня.
Липницкий молчит. Скоро новый концерт. Размышляю — пойти, или нет? На госуслугах, в личном кабинете, я заполнила форму, поставила галочки всюду. Теперь жду ответ. Только он не приходит! Ну, что ж? Не захочет онлайн разводиться, придётся отправиться в суд.
От Марка приходят цветы и открытки. Я первое время хотела сказать, а теперь не хочу. Я решила остаться одна! Хотя мама всё время твердит:
— Сыну нужен отец.
Да, кстати! У нас будет сын. Севастьянов Геннадий Аркадьевич. В честь деда решили назвать. Папа счастлив. Я тоже. Животик растёт.
Я гуляю по скверу близ нашего дома. Здесь ещё в детстве гуляла. Правда, вместо стареньких качелей и грибка с песочницей в центре его теперь стоит новомодный «Детский городок».
На одной из скамеек лежит серый кот. К слову, Моцарт остался у Юрки. Эти двое привыкли друг к другу. И Моцарту там будет лучше. И мне лишний повод зайти.
Я зеваю, прикрыв рот рукой. Выпрямляю отёкшие ноги. Токсикоз отпустил, но теперь донимает изжога. Смотрю на мамашек с колясками.
— Скоро и мы с тобой будем вот так, — говорю малышу.
Неожиданно сбоку ко мне подступает высокая тень. Я пугаюсь, привстав. Вижу… Марка.
— Привет, — говорит он, сглотнув.
Я сажусь, поджимаю ступни.
— Напугал? Извини, — он обходит скамью и садится по правую руку.
— Что ты делаешь здесь? — говорю, — Я тебя не звала.
— Просто, — тянет он время, массируя губы широкой ладонью, — Пришёл навестить. С новым годом поздравить.
Снега выпало мало. Припорошило слегка. Я надеялась, к празднику выпадет больше. Так хочу насладиться зимой.
Мои ноги в чунях так контрастируют с обувью Тисмана. Он как обычно, наглажен и выбрит! А я? В старой маминой шапке и куртке, на пару размеров превосходящей мой собственный.
— Как ты? — бросает он глухо, и смотрит, но не на меня, а вперёд.
— Я нормально, а ты? — отвечаю вполне равнодушно.
Марк выдыхает:
— Ульян, я… В общем, я тут купил кое-что.
Он ставит пакет между нами. Я, осторожно в него заглянув, вижу торт и халву. А ещё мандарины, букетик цветов и пчелу.
— Узнаю наш мерч, — усмехаюсь, достав из пакета последнюю.
С момента, как вышел «пилотный» мультфильм, наши пчёлы повсюду. Как и прогнозировал Куликов, это только начало большого пути.
— Мультфильм получился отличный! — словно прочтя мои мысли, говорит Тисман.
Я киваю:
— Да, здорово.
— Ульян, я хотел сказать, что… — начинает он.
Я прерываю:
— Цветы! Их нужно отнести в тепло, а не то замёрзнут.
Это ромашки. И где он только достал их сейчас?
— Ульян, подожди, — поднимается вместе со мной.
Я смотрю на него. Похудел. Чуть осунулся. Взгляд всё такой же пронзительный, серый.
«Я не сделала это», — хочу я сказать. Только знаю, не время. Пока не готова признать поражение. Пока не готова простить.
— Ты… не хочешь поужинать вместе со мной? — предпринимает попытку.
— Не хочу, — отвечаю, упорно ступая по тонкому слою белёсой крупы.
Наши следы остаются тёмными пятнами. Снег начинает идти. Сперва мелкий, подобно крупе. А затем, когда мы в непрерывном молчании, уже приближаемся к дому, становится гуще, пышнее.
Я, застыв, поднимаю лицо и ловлю им снежинки. Они приземляются мне на ресницы, на щёки и тают.
Лицо Марка близко. Он смотрит с застывшей улыбкой. Простил? Он простил мне аборт?
Как будто услышав меня, опускает глаза. Произносит:
— Я буду ждать.
— Чего? — уточняю.
Он пожимает плечами:
— Тебя.
Хлопья снега, скопившись на выступах шляпы, уже образуют сугроб.
— С каких это пор ты стал носить шляпы? — говорю я с прищуром. Хотя, стоит заметить, что этот фасон ему очень идёт. Подчёркивает его хмурый образ, притом добавляя какой-то изюминки, что ли.
Марк усмехается, глянув нам под ноги:
— С тех пор, как одна девушка сказала, что мне идут шляпы.
Я вздыхаю притворно:
— Она оказалась права.
— Она всегда права, и во всём, — подтверждает он тихо. И снова взгляд серых глаз устремлён на меня.
— Ну, ладно, пойду! — говорю. И срываюсь на бег.
Он стоит, наблюдая за мной. У дверей подъезда я оборачиваюсь. Под ладонью живот начинает урчать. Мой малыш хочет кушать? А может, почувствовал родную кровь.
«Папаша», — бросаю уже про себя. И ныряю в подъезд. Вдруг ромашки замёрзнут.
