Измена. По нотам любви (СИ) - Соль Мари

— Простите!

Я тяну в себя воздух. Марк Тисман встаёт, словно древний старик, опираясь о мебель:

— Ты можешь меня ненавидеть, Ульян. Я пойму! Но только… Пощади его. Это ребёнок. Ведь он же ни в чём не повинен. Зачем ты с ним… так?

— Не твоего ума дело! — бросаю сквозь слёзы. И вытираю их пальцами, — И вообще! Да с чего ты решил, что он твой?

Марк поправляет одежду. И запах его до сих пор у меня в волосах:

— Потому что, и ты, и я, мы оба знаем это.

— Я тебе не инкубатор, — отвечаю я холодно, глядя перед собой в пустоту, — Хочешь ребёнка, женись.

— На тебе? Да хоть завтра! — в порыве желания делает шаг.

Отступаю:

— С ума сошёл? Марк, ты серьёзно?

Он смотрит растерянно. Точно сдурел!

— Я готов, Уль! Готов стать отцом, мужем. Я буду любить вас обоих. Тебя, малыша. Только прости меня. Только откройся.

— А иначе? — меняюсь в лице, выпуская наружу язвительный жар, — Ты усыпишь меня? Свяжешь? И отвезёшь в ЗАГС насильно?

— Да господи! — цокает Марк, прикрывая глаза.

— Марк, тебе лучше уйти, — говорю, ощущая, как сильно устала.

Эта усталость теперь вечный спутник. Наравне с постоянным желанием писать и плакать.

— Я прошу, не делай этого, Ульяна, — стонет Тисман в последней попытке меня вразумить.

Только я неразумна!

— Отстань! — говорю, — И говори спасибо, что я не заявила на тебя в суд. А могла бы, между прочим!

Покачнувшись, как пьяный, он делает шаг от стола.

— Иногда любовь заставляет нас делать ужасные вещи, — говорит напоследок.

Я хмыкаю:

— Это эпиграф к твоей новой книге?

— Это эпитафия к моей надгробной плите, — медленно, чуть с хрипотцой, произносит Марк Тисман.

И мне не поднять головы, чтобы просто взглянуть на него. Я молчу. Я смотрю в одну точку. И пла́чу.

Глава 38

Кирилл находит меня в переговорной. Где я так и сижу, глядя перед собой. Он, подсев, осторожно трогает меня за плечо:

— Ульяна, вы как?

Я отмираю:

— Нормально.

Слёзы уже высохли. Но внутри меня ступор. Я не знаю, как жить! Всё, во что я верила раньше, разрушено. Внутри меня ребёнок, которого я не хочу. Человек, которому я посвятила всю жизнь, оказался обманщиком дважды. А другой, которому верила, совершил принудительный акт.

Сейчас, вместо женщины, я ощущаю себя просто куклой. Такой вещью, которую все используют. Подтёрся и выкинул! И наплевать, что с ней будет потом.

Мне так больно, так плохо, что и словами не передать. Но, тем не менее, я улыбаюсь Кириллу. Вот уж кому точно не стоит знать о том, что творится в моей личной жизни.

— Простите, Кирилл. Засиделась, — бросаю я взгляд на часы.

— Ничего, — отзывается он, занимая соседнее кресло, — Ульян, а вот этот вопрос об увольнении из «Тисман Паблишинг» — это правда?

Я усмехаюсь:

— Не беспокойтесь, Кирилл. На наше с вами сотрудничество это никак не повлияет. Истории с пчёлами быть! Просто… Наверное, мы перепишем договор. Укажем меня в качестве полноправного владельца идеи.

— Да, это я понял, — он трёт подбородок, — А в целом? Чем планируете дальше заниматься?

Я пожимаю плечами:

— Понятия не имею. Наверное, буду свадьбы снимать. Вернусь, так сказать, к истокам. Ведь я же фотограф.

— Угу, — изрекает Кирилл, — А примкнуть к «ПитерКО» не желаете?

Девчонка внутри меня в этот момент порывается встать и воскликнуть: «О, да! Я так рада! Спасибо! Спасибо!». Но я отвечаю спокойно:

— Это предложение?

Кирилл, поджав губы, кивает.

— Ну что же, тогда я его рассмотрю, — говорю с преувеличенно серьёзным выражением лица.

Он усмехается:

— Ульяна! Я буду очень рад, если вы согласитесь. Такие люди, как вы, нам нужны.

— Какие такие? — смеюсь я.

— С фантазией, — он, подмигнув, подаётся вперёд. И наши локти слегка прикасаются, — А почему вы расстроены так? Из-за увольнения?

Я машу головой:

— Нет. Просто… Всё навалилось! Знаете, какая-то чёрная полоса в жизни. Думаешь, хуже уже не бывает. А оно всё хуже и хуже! И так с каждым днём.

— Ну, за чёрной полосой всегда следует белая, — произносит Кирилл Куликов и толкает меня своим локтем.

— А вы оптимист! — улыбаюсь устало.

— Да и вы оптимистка, — решает напомнить, — Просто даже у оптимистов иногда бывают причины для слёз.

Я вздыхаю:

— Бывают.

— Я вот плакал в своей жизни дважды, — неожиданно делится он, — Первый раз, в седьмом классе, когда меня бросила девушка.

Я встречаю его откровения робкой улыбкой.

— Второй! — продолжает Кирилл, — Когда умер отец.

— О, мне так жаль! — соболезную.

— Да, — усмехается он, — Рыдал, как ребёнок! Хотя мне на тот момент было почти тридцать лет.

Я пытаюсь представить, как плачет Кирилл. Как он снимает очки и трёт веки упругими пальцами. Широкой ладонью заслоняет лицо и трясётся от горя.

— Ну, вот. Я расстроил вас только, — с досадой говорит он, — Придётся исправить ситуацию.

— Как? — поднимаю я брови.

— Ну, — тихо шепчет он, — Есть у меня один метод. Отвернитесь.

— Что? — недоумевающее смотрю на него.

— Отвернитесь-отвернитесь! Всего на секунду, — демонстрирует он всю серьёзность намерений. Знать бы ещё, что последует дальше?

Тем не менее, я выполняю. В конце концов, он — мой будущий босс. И пора бы уже привыкать подчиняться.

— Смотгите! — коверкая буквы, командует он.

Я, повернувшись к нему, замираю. Ведь это уже не Кирилл Куликов. Взрослый мужчина, владелец рекламной компании. Это — мальчишка! Состроивший рожу. Держащий свои, без того лопоухие уши пальцами и тянущий в разные стороны, как лопухи. Под нижнюю губу он засунул язык, отчего та стала больше в два раза. А зрачки смотрят в нос. И всё вместе являет собой нечто среднее между макакой и страусом. Хотя, нет! На страуса он не похож.

Я не могу сдержать смех. Улыбаюсь во все тридцать два! И Кирилл выдыхает, отпустив наконец свои уши. Те не сразу возвращаются на место. И я продолжаю смеяться, зажав рот рукой.

— Начальники так не ведут себя, правда? — смущается он, закрывает ладонью глаза, — Но я добился своего! Вы улыбнулись.

Отсмеявшись, бросаю:

— Спасибо, Кирилл! Или мне теперь звать вас Кирилл Павлович?

— О, нет! Пожалуйста, только не это! — умоляюще хмурит он брови. Очки опускает со лба на глаза, — Я ж не старый! Успею ещё.

На столе органайзеры, низкий стакан и бутылка с водой. Видимо, с прошлых переговоров остались. Я тянусь к ней, глотнуть:

— Помните, вы говорили про возраст Христа?

Кирилл оживляется:

— Помню.

— Я думала, что моё решение уже принято. Но вот сейчас мне предстоит принять одно очень важное. И я правда не знаю, как мне поступить, — от воды стало легче. Но только в желудке. На сердце всё также болезненно и тяжело.

— Я так понимаю, что это не касается вашего увольнения? — щурит глаза Куликов.

Я мотаю головой:

— Нет, это личное. Очень.

— Тогда, — он серьёзнеет, — Могу лишь сказать, что никто не подскажет ответы. Вы сами должны осознать.

— Только как? — я сжимаю бутылку, опять приникаю к прозрачному горлышку.

— Слушайте только себя. И никого кроме. Люди начнут убеждать вас, кто в чём. А вы слушайте только себя, своё сердце, — жестикулирует Кирилл. Прижимает ладонь и стучит по груди.

— А если сердце молчит? — усмехаюсь.

— Ну, тогда ждите знак. Он непременно последует.

— Знак? — я смотрю на него, — Вы серьёзно? Я думала, женщины верят в подобное. А мужчины не так суеверны.

— О! Мужчины куда суевернее женщин! Поверьте мне, — тихо смеётся Кирилл, — Знали бы вы, как они ведут себя, когда открывают бизнес?

— Да что вы? — склоняю лицо в любопытстве узнать.

Кирилл, повернувшись ко мне и закинув одну ногу на другую, принимается с жаром рассказывать:

— Вот был у меня один знакомый в Питере. Так он, представляете, прежде, чем бизнес открыть, огорошил. Говорит — мне, мол, нужен петух! Исключительно чёрный.