Влюбленные мужчины (ЛП) - Уэлш Ирвин

Ошеломлённый Доннелли пытается прийти в себя, но Бегби достаёт отвёртку и всаживает её ему в живот столь сильно, что ему приходится оттолкнуть от себя выпучившего глаза противника, чтобы размахнуться для второго удара. Но ирония в том, что именно второй удар, проникший не так глубоко, наносит более серьёзный урон.

Глаза закатываются, воздух выходит. Он падает, как шлюха в сауне, а я продолжаю топтать голову уебана, хоть он уже и готов. Я сваливаю вниз по ярусам и замечаю какого-то пидора в красной тачке, проезжающего прям мимо меня…

СИКЕР И ДОННЕЛЛИ ЗА ОДИН ЕБУЧИЙ УИКЕНД!!

Неизвестная рок-звезда уличного насилия покидает здание, ускользая на Лотиан-роуд. Почти сразу же полицейские сирены раздирают воздух; бродить по улице сейчас не вариант. Вместо того чтобы продолжить путь к Вест-Энду, Бегби скрывается через Лицейский театр и Ашер-Холл, поднимается по Гриндлей и Спайтл-стрит в сторону Толкросс. Заходит в паб «Blue Blazer». Там довольно людно: группы туристов, студенты, местные жители и офисные работники, наслаждающиеся этим активно джентрифицирующимся, но всё ещё атмосферным районом. Если бы это был Лит, каждый человек в баре впрягся бы за него. Но не здесь.

Толлкросс полон скользкими выблядками, надо быть начеку.

Пытаясь придать себе непринужденный вид, он сдерживается, чтобы не выпить первую пинту слишком быстро. Сирены стихли, но когда он заказывает вторую пинту «Stella», они снова завывают, и, судя по всему, приближаются. Неужели тюрьма снова примет его?

Заебись же некоторым уёбкам живётся. И по пизде у них никогда ничего не идёт.

Рентон…

Глава 57Ретроспективное приглашение

Похоть козла – дар Божий. Ярость льва – мудрость

Божья. Нагота женщины – дело рук Божьих.

– Уильям Блейк.

Я чувствовал, как рассыпаюсь на мелкие осколки. И я даже не

мог сосредоточиться ни на какой другой боли, которую ког-

да-либо испытывал, или соизмерить её масштабы с этой.

– Нет, я люблю тебя, но я съезжаю, – сказала Моник, собирая

чемоданы. – Это тебе нужно примириться с этими двумя ве-

щами, а не мне их оправдывать. Я возвращаюсь в Гронинген.

Мне там предложили недорогую студию.

Бам. Мои внутренности налились свинцом. Звон в ушах. Но я дол-

жен был это принять. Это было неизбежно. Но всё же. – Ладно…

– Ты замечательный. И с клубом у тебя всё будет супер. Как

и у меня с искусством, надеюсь, тоже. Два человека могут нра-

виться друг другу, или даже могут любить друг друга, – она лу-

каво посмотрела на меня, – но это не значит, что им суждено

быть вместе навсегда. Не кисни.

Я выдавил улыбку, хотя внутри меня просто разорвало. Раз-

рушен до основания. Выпотрошен дочиста.

И она ушла. Вот так просто. Я даже не пытался её остано-

вить. Был один мимолётный взгляд, в который я хотел ска-

зать: «Я люблю тебя, не уходи». Или даже: «Позволь мне пойти

с тобой». Но я не смог этого произнести, и она ушла. За дверь

и вниз по лестнице. Я подбежал к окну, глядя, как она тащит

свой чемодан по улице, не оглядываясь и не поднимая глаз.

Пиздец, она была жёсткой. Я должен был быть таким же.

Я упал на колени, обнял себя и разрыдался, переваривая боль

этой мучительной потери. Когда я встал и плюхнулся на ди-

ван, меня накрыла фантомная эйфория – столь мощная, что

меня аж заштормило, голова кругом шла. Я наконец свободен.

Свободен для работы. И я, наконец, медленно, но верно буду

приближаться к успеху.

Это случилось на той неделе. Я был поражён тем, что даже в момент утраты чего-то столь чудесного, я уже с головокружительным нетерпением предвкушал эту ужасную, но прекрасную свободу. И часть этого нетерпения питалась захватывающей перспективой снова найти это в первозданной чистоте, вооружившись опытом предыдущих отношений. Важно было наслаждаться освобождением, развивать в себе качества, которые сделают тебя более привлекательным для ещё более интересных личностей. Пересобрать себя заново, освободившись от самовозведённых оков.

Работа освобождала меня. Клуб. Мы приглашали всё более известных исполнителей. Привозили диджеев из-за границы. Переехали в более просторную квартиру на Херенграхте. В последующие недели и месяцы мы пережили несколько неудач, но также и одержали крупные победы. Открыли небольшой офис в квартале Красных Фонарей. Наняли двух высокоэффективных сотрудников на неполный рабочий день – Мюктелда и Герта. Мы опережали игру и процветали. Но ебашить приходилось как проклятому. Впахивать каждую ночь так, будто она последняя, ведь если нет – она, скорее всего, и станет для нас последней в этой индустрии. И это было 24/7. Я вообще не останавливался. Меня самого поражало, что я могу так усердно пахать. Обычно я избегал этого дерьма как чумы, потому что ненавидел вкалывать на дядю. Но когда я сам стал этим дядей, всё изменилось.

Но самое главное – я наконец-то ушёл с дневной работы. В день увольнения, хоть я и работал портье наверху, я решил в последний раз спуститься на кухню. Постоял там, опершись о стену, безучастно наблюдая за всем этим хаосом, за тем, как Борис обливается потом, словно то жаркое, что он регулярно проверял в печи. Он посмотрел на меня с изумлением и сказал: – Что ты тут делаешь? Ты тут больше не работаешь! Я доложу твоему начальнику!

– Я уволился, – сказал я с серьёзным видом. – Открыл свой клуб.

– Тогда чё ты ещё тут делаешь?

– Просто зашёл сказать, что ты жирный мудак.

– Что?!

– Я ухожу, и скажу сразу: тебе вход в мой клуб заказан. У нас строгий фейс-контроль: никаких патологически жирных алкашей-уебанов, – я ткнул его в пилсберийский живот ¹⁶⁴, подмигивая своим друзьям. Они едва сдерживали шокированный смех. Я хотел увидеть их всех в своём клубе. Они сделали этот ад терпимым, и я буду по ним скучать.

Я надеялся, что мои действия спровоцируют Бориса на физическую агрессию, и моя правая рука пульсировала в нетерпеливом ожидании. Но, к сожалению, он был либо слишком трусливым, либо слишком умным, чтобы оказать мне такую услугу. Когда я в последний раз покидал этот адский котёл, мой старый мучитель ограничился грубой бранью, превратившейся в бессильное блеяние, которое сопровождало меня в последнем, особо лёгком, подъёме по лестнице.

Я вышел на улицу, вдыхая сладкий воздух свободы. Теперь я наконец стал полноценным организатором клубных вечеринок. Впереди было очень много тяжёлой работы. Но и веселья будет предостаточно, конечно же.

И будет больше тёлок. Да, блять. Толпы тёлок.

Но романтика на какое-то время отступит на второй план. Любовь важна, но не самодостаточна. Полагаю, я таки извлёк болезненный урок из всей этой истории с Моник: любовь не побеждает всё. Музыка тоже не побеждает, но, ёб твою мать, иногда она чертовски близка к этому.

И музыка – моя одержимость. Но есть и другая причина моего нахождения сегодня в «Melkweg», вопреки тому, что я чувствую себя развалиной: буквально разорванный пополам между жгучей болью от утраты Моник и подрывающим душу предвкушением возможностей, которые открывают передо мной представительницы женского пола. Я на концерте Big Tobacco. Они на разогреве у Lemonheads, которые хороши, прям очень хороши. А Big Tobacco? Ну…

После концерта мы с моим старым приятелем Стиви Хатчисоном накурились в кафе «Bulldog» на Лейдсеплейн, в окружении туристов, неподалёку от отеля «American», в котором он остановился.

– Круто выступили, – говорю я ему. – Всё так слаженно.

Он даже не удостаивает меня ответом. – Нашёл тут кое-что… – он достаёт карточку из внутреннего кармана. – Потеряла актуальность, недели две назад, но я подумал, что тебе будет интересно увидеть.