Соседка снизу. Подарок на новый год (СИ) - Райс Настасья

— Безусловно, — кивает Мир с полной, почти деловитой серьезностью. — Объект «Соседка-Х». Высокая степень скрытности, непредсказуемая реакция на внешние воздействия, потенциально взрывоопасный характер. Требует индивидуального подхода и круглосуточного наблюдения. — Он делает паузу, и в его глазах вспыхивает огонек. — По счастливой случайности, я как раз дежурю сегодня.

От его слов мне становится одновременно смешно и невероятно тепло. Этот мужчина умудряется говорить о самом серьёзном и нелепом в нашей ситуации так, будто это увлекательный технический проект.

— Надеюсь, в твои обязанности входит и обеспечение объекта горячим питанием? — не выдерживаю я, сдаваясь и позволяя улыбке тронуть губы. — А то я слышала, у вас тут с этим порядок.

— Входит, — Мир отвечает немедленно. — По специальному тарифу «Для пострадавших от деятельности дочери» блинчики со сгущёнкой идут бонусом при долгосрочной аренде.

— Долгосрочная аренда еще не согласована, — огрызаюсь я, но уже чувствую, как вся моя напускная строгость тает, как снежинка на тёплой ладони.

— Переговоры продолжатся, — невозмутимо заключает Мир, поворачиваясь к двери. — А пока начинаем с пробного периода. Сегодняшний вечер: установка ёлки, ужин, бенгальские огни. Завтра — оценка условий и… дальнейшие переговоры. — Он оборачивается на пороге, протягивает мне руку для заключения сделки, и его взгляд снова становится тёплым и прямым. — Идёт?

Смотрю на него и понимаю, что хочу согласиться войти в эту игру, в эту странную, новогоднюю авантюру.

— Идет, — говорю я и, к собственному удивлению, кладу свою ладонь ему в руку. Всего на секунду. Только чтобы почувствовать его теплые, твердые пальцы. Затем отвожу руку. — Но блинчики — строго по смете.

— Есть, — Мир кивает, и в его глазах читается безмерное, торжествующее удовлетворение. — Начинаем операцию «Новогоднее Чудо». Первый этап: усмирение шестилетнего дизайнера интерьеров. Она уже, наверное, всю мишуру размотала.

Мирослав исчезает в коридоре, а я остаюсь стоять посреди гостиной, прижимая к груди руки, в которых еще живет тепло его прикосновения. Кажется, я только что подписала самый рискованный контракт в своей жизни. И что самое странное — ни капли не жалею.

11 глава

Мир, с лёгким скрипом устанавливая тяжёлую, пахнущую зимним лесом ёлку в специальную подставку, похож на могучего лесника. Свет падает на его сконцентрированное лицо, на руки, уверенно фиксирующие ствол. Работа сделана быстро и эффективно. Он отряхивает ладони от хвои.

— Всё, командир, — обращается Мирослав к Мии, которая танцует вокруг в предвкушении. — Все подготовлено. Остальное — на вас.

— Ура! Папа, помоги шарики развесить! — хватает она его за рукав.

Мир наклоняется к ней, его голос становится мягче, но в нём слышится деловая занятость, которую я уже научилась распознавать.

— Рыбка, папе надо на полчасика в кабинет. Очень важный звонок. А вы с Настей — настоящие специалисты. Справитесь без меня? Обещаю, вернусь совсем скоро, на самый ответственный момент — на звёздочку.

Мия на секунду хмурится, оценивая предложение, но его уверенность и слово «специалисты» делают своё дело. Она важно выпрямляется.

— Справимся! Я главная по гирляндам!

— Точно, — Мирослав целует её в макушку, его взгляд на миг встречается с моим, отчего сердце делает кувырок. — Настя, ты — главный художественный руководитель. Не давай ей всё повесить на одну ветку.

Мир уходит в свой кабинет, прикрыв за собой дверь. И мы остаемся одни — я и маленький смерч по имени Мия, окружённые коробками с блёстками, шарами и километрами мишуры.

— Итак, маленький прораб, начинаем? — хлопаю я в ладоши, пытаясь придать процессу организованности, и беру в руки первый шар. Подношу его к пушистой ветке, глядя на ёлку как на чистый холст.

Мия задорно кивает, ее светлые волосы разлетаются, и она с серьёзным видом хватает первого попавшегося пластикового оленёнка, пытаясь прицепить его к самой нижней ветке. Она так старательно высовывает кончик языка, повторяя мою сосредоточенную позу, что я не могу сдержать искренней и широкой улыбки.

Время за украшением пролетает незаметно, растворяясь в смехе, в спорах о том, куда вешать синий шар, в совместном распутывании мишуры. Мы по-настоящему веселимся. Я подбрасываю конфетти Мие, она вешает мне на голову «дождик» и заливается звонким смехом. Я так увлекаюсь, забыв обо всём — о своём потопе, о своей ипотеке, о странности ситуации, — что не сразу замечаю, как шумная возня за моей спиной стихает. Обернувшись, я вижу, что Мия растянулась на диване, сжимая в маленьком кулачке пучок серебристой мишуры. Она уснула посреди нашего праздничного хаоса, устав от восторга.

Мир всё это время не выходил. Из-за двери кабинета изредка доносились приглушённые, но гневные возгласы, обрывки фраз на английском, резкий стук по столу. Он явно задержался куда дольше обещанных «полчасиков». Эта картина — я, украшающая ёлку с его дочерью, пока он яростно борется с какими-то невидимыми врагами по ту сторону двери, — кажется сюрреалистичной и… безумно домашней.

Аккуратно заканчиваю вешать последнюю нить гирлянды. Она мягко окутывает тёмно-зелёные ветки, и комната наполняется уютным, волшебным светом. Остаётся только водрузить на самую верхушку ту самую звезду. Беру её в руки, смотрю на острый кончик, потом — на спящую Мию, на закрытую дверь кабинета. И осторожно кладу звезду обратно в коробку.

Нет. Это я оставлю им. Папе и дочке. Это их маленькая семейная магия.

Смотрю на спящую Мию, на эти мягкие ресницы, прикрывшие её бесконечную энергию. В гостиной тихо, слышно только ровное дыхание ребенка и мое сердце, которое барабанит — от игры, от смеха, от этой странной, немыслимой близости к чужому дому, чужой семье.

А в голове — Мир. Не просто Мирослав — сосед, виновник, должник. А мужчина с тёмными глазами, в которых горит сталь, и в то же время — что-то неуловимо теплое, когда он смотрит на дочь. Или… на меня. Особенно на меня. У меня до сих пор горят щёки от того, как он стоял вплотную в дверном проеме, как дышал мне в лицо, как произносил это «Настенька», которое до сих пор звучит где-то в височных долях, заставляя кровь бежать быстрее.

Как он это делает? Как за сутки разрушает все мои баррикады? Я — человек осторожности. Мои стены высоки, а мосты подняты. Это правило выживания. А он пришёл и рушит все, не словами, а действиями и той самой спокойной, несгибаемой уверенностью, с которой он взял на себя весь этот кошмар. Мир не оправдывался, не увиливал, он смотрел прямо и говорил: «Я исправлю».

Протягиваю руку, касаюсь ветки. Хвоя колется, пахнет морозом и детством. Какая-то часть меня кричит: «Сбеги! Пока не поздно! Это всё — иллюзия!» Но другая, более тихая и настойчивая, уже прижилась здесь. Устроилась на диване, смотрит на мерцающие огни и думает: «А что, если…»

Внезапно тишину разрезает лёгкий щелчок. Дверь кабинета открывается. Я вздрагиваю, отрывая взгляд от елки, как пойманная на чём-то запретном.

Мирослав останавливается в дверном проеме. Его волосы взъерошены, рукава темного свитера закатаны до локтей, обнажая сильные, с проступающими венами предплечья. Он сбрасывает с себя напряжение, и теперь в его осанке читается не усталость, а какая-то опасная, звериная расслабленность хищника, вышедшего из спячки.

Взгляд Мира скользит по спящей Мии, по огням ёлки, и, наконец, падает на меня. Не благодарный, не уставший, а голодный.

Взгляд обжигает меня по линии шеи, задерживается на ключице, где пульсирует жилка, медленно, как раскалённый воск, стекает по груди, чувствуя каждую неровность дыхания под тонкой тканью свитера, скользит по талии, заставляя кожу под ним сжаться в мурашки, и окончательно останавливается где-то на уровне губ, будто пробуя их на ощупь. Воздух в гостиной перестаёт двигаться, становится густым, как не остывший мёд, и таким же приторно-сладким, липким от невысказанного.