Соседка снизу. Подарок на новый год (СИ) - Райс Настасья

— Мия права, — выпаливаю я, и мой голос звучит чуть хрипло, резче, чем я планировал. Настя вздрагивает и поднимает на меня удивлённый, настороженный взгляд. — Я и вправду купил целую коробку бенгальских огней. И если разбираться с ней вдвоем, — я делаю паузу, ловя её взгляд и пытаясь вложить в свои слова лёгкость, — то к лету, пожалуй, и управимся. Если повезёт.

Уголки моих губ растягиваются в улыбку. Я помню то напряжение, ту искру, что проскочила между нами утром на кухне. Помню её смех в магазине. Помню, как она спала, обняв Мию. И я не хочу, чтобы это заканчивалось, чтобы этот Новый год она встречала в одиночестве, в квартире, которая всё ещё пахнет бедствием. Не хочу этого гораздо сильнее, чем боюсь показаться навязчивым или нарушить свои же правила.

— Так что… нужен технический надзор, — добавляю я уже более спокойно, разворачиваясь и открывая свою дверь, давая ей пространство и время. Холодный воздух врывается внутрь. — Иначе мы тут с дочерью натворим дел. И тогда ваш ремонт точно придётся делать капитально по всей квартире. — Подмигиваю Насте и вылезаю из машины.

9 глава

Не понимаю, как, но я сижу в квартире Мирослава. Очарованная, загипнотизированная, пойманная в ловушку из аромата хвои, детского смеха и невероятного, странного магнетизма Мира.

Наблюдаю, как Мия, высунув кончик языка от старания, выводит на огромном листе фломастером ёлку. Не просто треугольник с шариками. А целое произведение: с пушистыми ветками, с котом у ствола, с папой и… с длинноволосой девушкой сбоку, которую она подписала корявым «НСТЯ».

На их предложение я не сказала «да», не воскликнула «конечно!». Я вообще, кажется, ничего внятного не произнесла в ответ на их дуэтное предложение. Но когда Мир, взяв ключи, сказал: «Я спущусь, проверю температуру в комнатах. Ты… побудешь с ней?», — ноги сами понесли меня внутрь его дома. Добровольно? Или против моей воли? А может, как раз по ее тайному, глубинному желанию?

И вот я здесь. В логове «врага». И он не кажется врагом. Он кажется… тёплой крепостью. А я — добровольным пленником, который и не думает о побеге. Потому что здесь пахнет обещанными блинчиками (они действительно были со сгущёнкой), здесь стоит в дверном проеме тот самый дурацкий голубой олень, а эта девочка… Эта девочка рисует меня в своей новогодней картине как часть их мира.

Обнимаю колени, прижавшись к спинке дивана, и чувствую, как каменная глыба обиды и раздражения, что лежала у меня в груди, даёт ещё одну глубокую трещину. И сквозь нее пробивается что-то светлое, щемящее и очень-очень опасное.

Я с силой встряхиваю головой, будто могу физически отогнать эти предательские мысли. «Одумайся, Настя, — сурово внушаю себе. — Мирослав не очарован тобой. Он чувствует вину. Колоссальную, строительную, в квадратных метрах и денежном эквиваленте вину. Он просто исправляет свою ошибку. Добротой, блинами, ёлкой. Это — часть расчёта, просто компенсация. Здесь нет ни скрытых подтекстов, ни теплого интереса в его взгляде, который ловила сегодня, ни этого странного уюта, в котором тону. Мозг, оглушенный стрессом и одиночеством, просто ищет соломинки, за которые можно ухватиться. Придумывает сказку.»

Чтобы занять себя, поднимаюсь с дивана и подхожу к массивному, от пола до потолка, стеллажу из тёмного дерева. Здесь книги, папки, награды. И… рамки с фотографиями. Их немного.

На всех — Мия. В разных возрастах: крошечная, в кружевном конверте; карапуз с двумя передними зубами; вот она, постарше, в огромной соломенной шляпе. И на всех этих фотографиях она либо одна, либо с отцом. Мирослав, серьёзный, держит её за руку у входа в детский сад. А тут он смеётся, обняв дочь на фоне моря.

Женщин нет. Ни на одной. Ни молодой девушки с младенцем на руках, ни семейного портрета, ни даже случайного кадра, где в кадр попадала бы женская рука или силуэт.

После потопа, в хаосе эмоций, мне и в голову не приходило задуматься: а где, собственно, жена? Мать Мии? Сейчас же этот вопрос встаёт передо мной с кристальной, почти болезненной ясностью. Пустота на этих полках говорит громче любых слов. Её нет. Нет давно. Или… не было никогда в том качестве, в котором должна быть мать?

Я осторожно касаюсь пальцем стекла на одной из рамок, где маленькая Мия беззубо улыбается, сидя на плечах у отца. И меня пронзает острое, щемящее любопытство, замешенное на чём-то очень похожем на… понимание. Что-то щёлкает внутри. История этого дома, этого мужчины, этой девочки оказывается куда глубже и сложнее, чем я могла предположить. И эта внезапная осознанная пустота делает его — такого уверенного, сильного, контролирующего всё Мирослава — вдруг… уязвимым. И от этого становится ещё страшнее. Потому что мне хочется быть рядом. А быть рядом с ним — последнее, что должна хотеть я, жертва его домашнего потопа.

Но я уже хочу. Чёрт.

— Настя! — тонкий, звонкий голос вырывает меня из глухого круговорота мыслей. Ко мне подбегает Мия и хватает за руку. — А когда мы уже будем ёлку наряжать?

Малышка смотрит на меня снизу вверх, и её огромные, бездонные синие глаза — точная копия отцовских по форме, но наполненные совершенно иным, детским светом — полны такой чистой надежды и веры в то, что чудеса случаются по первому требованию. И мне дико, до боли не хочется эти глаза омрачать. Но где-то на задворках сознания холодный, рациональный голос бубнит: «Ты сошла с ума, Настя. Отмечать Новый год с мужчиной, которого знаешь от силы сутки, в его квартире? Это даже не странно. Это — патология».

— Когда папа её поставит, солнышко, — слышу я свой собственный голос, мягкий и тёплый, и чувствую, как на моём лице расплывается улыбка.

В этот момент в коридоре щёлкает замок, скрипнет дверь, и Мия, словно маленькая торпеда, соскальзывает с дивана и вылетает из комнаты со счастливым визгом: «Па-а-апа!»

Через мгновение в гостиную входит Мир, неся на руках свою живую, болтающую ногами ношу.

— Папа, поставь ёлочку скорее! Мы с Настей хотим её нарядить! — требует Мия, обвивая его шею руками.

— Чуть позже, рыбка, — его голос низкий, успокаивающий. — Кое-что нужно доделать. Потом поставлю. Обещаю.

— Ла-а-адно… — Мия дует губки, изображая страшную обиду, и вся обмякает, утыкаясь носом в воротник его свитера. Но её хитрый взгляд, брошенный на меня из-за его плеча, говорит, что обида — фальшивая.

— Не обижайся, — он мягко целует её в висок. Жест такой привычный, такой нежный, что у меня что-то ёкает внутри. Губы Мии тут же растягиваются в довольную, счастливую улыбку.

Мир ставит дочь на пол, а сам обращается ко мне, его взгляд становится деловым.

— По рабочим, несколько человек я нашел. Но… стартовать они могут только второго января. Раньше — физически никак. Все разъезжаются. Я начну один, но за короткий срок, понимаешь, не вытяну в одного.

Мирослав делает паузу, смотрит на меня прямо, оценивая реакцию. Я молчу, переваривая информацию. Второго. Значит, Новый год… в персональном болоте.

— Так что, — продолжает он, и тон меняется, становится чуть более… настойчивым, но без давления. Предлагающим, а не приказывающим.

Мир смотрит на меня, и его взгляд — тяжелый, уставший, — задерживается на моём лице. Нет, не на лице. На губах. Неприлично долго. В воздухе между нами внезапно становится густо, сладко и невыносимо тесно от этого молчаливого изучения. Кровь ударяет в виски коротким, горячим импульсом, а по спине пробегает разом и холодок, и жар — противоборствующие волны, от которых хочется то сжаться в комок, то… сделать шаг навстречу. Мои собственные губы, предательски, будто сами по себе, слегка приоткрываются, чтобы впустить застрявший в горле воздух. Я чувствую, как по щекам разливается предательский румянец, и мне отчаянно хочется отвернуться, спрятаться, но веки будто отяжелели, а взгляд против воли, держит его. Этот взгляд — физическое прикосновение в полуметре расстояния.

— Поживешь пока у нас. Свободная комната есть. И… тем более, мы же, вроде как… договорились отмечать Новый год вместе.