Соседка снизу. Подарок на новый год (СИ) - Райс Настасья

Я медленно, давая ей время остановить меня, сокращаю и без того ничтожное расстояние. Чувствую, как дыхание становится прерывистым, горячим на моей коже. Наши губы вот-вот соприкоснутся. Уже слышен её тихий, сдавленный вздох предвкушения. Я закрываю глаза…

— Папа! Настя! Я проснулась!

Резкий, звонкий голос, как ледяная струя, обрушивается на нас с порога кухни. Мы отстраняемся в стороны, как два школьника, пойманные за руку. Настя, вспыхнув ярким румянцем, резко отворачивается к окну, делая вид, что с интересом разглядывает утренний город. Я, сгребая остатки самообладания, поворачиваюсь к дочери.

Мия стоит в пижаме, уткнув кулачки в боки, а светлые волосы торчат в разные стороны, как одуванчик.

— Блинчики еще теплые, солнышко, — говорю я, и голос мой звучит хрипло, неестественно громко. — Иди умойся, а я пока налью тебе какао.

Настя, не оборачиваясь, поправляет воображаемую прядь волос. Между нами висит невысказанное, густое, как этот утренний воздух, и пьянящее, как недопитой поцелуй. И я понимаю — это был только первый акт. А пьеса только начинается.

7 глава

Настя уходит к себе, чтобы переодеться и собраться, оставив после себя на кухне лишь тонкий шлейф своих духов и ощущение невероятной, только что оборвавшейся близости. Я стоял и смотрел на закрывшуюся за ней дверь, чувствуя, как адреналин оттого, что чуть не произошло, медленно отливает, сменяясь трезвой, давящей реальностью.

Господи, как я справлюсь? «Омега Парк» висит на волоске, Москва ждет малейшего промаха, чтобы отозвать согласование, а теперь ещё и ремонт в квартире снизу. Своими руками. За считанные дни до Нового года. В голове проносится список: шпаклёвка, грунтовка, обои, плинтуса… Безумие. Чистейшее безумие.

Но по-другому — никак. Я дал слово. И увидел в глазах Насти то, ради чего стоит это безумие затеять.

— Папочка, а тётя Настя вернётся? — тоненький голосок вырывает меня из водоворота тяжёлых мыслей. Мия подходит и, не дожидаясь разрешения, запрыгивает ко мне на колени, утыкаясь теплым лбом мне в грудь.

Обнимаю дочь, чувствуя, как хоть что-то в этом мире остается простым и ясным. Её детский запах, её доверие.

— Она тебе… сильно понравилась? — спрашиваю я, гладя её по волосам. И сам не понимаю, зачем задаю этот вопрос. Будто ответ моей шестилетней дочери может как-то повлиять на ход событий, расставить всё по местам или, наоборот, окончательно всё запутать.

— Очень-очень! — выкрикивает Мия, откидывая голову назад, чтобы посмотреть мне в лицо. Её глаза сияют абсолютной, неподдельной искренностью. — Она вчера прочитала мне сказку про принцессу. А ещё она смешно рычит за дракона! — Мия заливается счастливым смехом, и этот звук — лучшее лекарство от любой усталости.

Я смотрю на ее сияющее личико и чувствую, как в груди что-то переворачивается. «Очень-очень». И сказка. И смешной голос за дракона. Простые, крошечные детали, которые для моего ребёнка значат целый мир. Мир, в который эта женщина вошла так легко и естественно, будто дверь в него всегда была для нее приоткрыта.

— Значит, вернётся, — тихо говорю я, больше себе, чем ей. — Обязательно вернётся. А теперь иди одевайся. Сегодня у нас большие планы.

Веду их по бесконечным, залитым ярким светом рядам строительного гипермаркета. Воздух пахнет древесной пылью и свежей краской.

Мия бежит впереди, как заводная, показывая пальчиком на всё подряд: «Папа, смотри!». Её восторг настолько заразителен, что Настя, идущая рядом со мной, не может сдержать улыбки. На ней теперь простые джинсы и толстовка, волосы собраны в небрежный хвост, но выглядит она от этого только лучше. Естественнее. Принадлежащей этому странному, нашему с ней, новому миру.

Мы останавливаемся в отделе обоев. Стеллажи уходят ввысь, пестрят тысячами оттенков и узоров. Настя замирает, слегка запрокинув голову. На её лице — сосредоточенная серьезность, будто она выбирает не обои для коридора, а произведение искусства.

— Ну, — говорю я, ломая тишину. — Правило простое: никаких бабочек и прочей мишуры. Только если ты не хочешь, чтобы твой коридор напоминал детскую в психушке.

Настя фыркает, но уголки губ подрагивают.

— Спасибо за профессиональный совет, — парирует она, проводя рукой по рулону с нежным графитовым узором. — А я тут думала взять вот эти, с блестящими единорогами, чтобы настроение поднимать с утра.

— Папа, а можно мне те, с единорогами? — тут же вклинивается Мия, хватая меня за руку.

— Видишь, — с торжеством говорит Настя, и в её глазах вспыхивает озорной огонёк. — У меня есть союзник.

Мы переглядываемся, и между нами пробегает искра того утреннего, недосказанного на кухне. Она первая отводит взгляд, но щёки её слегка розовеют.

В конце концов, после двадцати минут споров, смеха и советов Мии («а вот эти, пап, как звездное небо!»), мы останавливаемся на варианте. Настя, выбирает не серые, а глубокий, насыщенный синий, цвет морской глубины.

— Уверена? — переспрашиваю я, взвешивая в руках тяжелый рулон.

— А что, — бросает снегурочка вызов, поднимая подбородок. — Снова начну все с чистого листа.

В словах слышится отзвук её собственной истории. И я понимаю, что выбирает она не просто цвет. Она выбирает настроение. Силу. Уверенность.

— Значит, так и сделаем, — соглашаюсь я, и наша тележка тяжелеет еще на несколько рулонов.

Дальше — шпаклевка, грунтовка, валики, кисти. Я объясняю, что для чего, а Настя слушает с полностью сосредоточенным вниманием. Мия тем временем умудряется уговорить нас на маленькую потолочную галогенную лампу в виде цветочка.

Расплачиваюсь на кассе. Чек длинный, как мои сегодняшние проблемы, но цифра в конце — просто строчка в бюджете на ликвидацию ЧП. Киваю грузчику, чтобы помог донести до машины. План действий на ближайшие сорок восемь часов уже выстроен в голове с точностью до часа. Никаких сбоев.

Выходим на мороз, и свежий воздух бодряще бьет в лицо.

— А теперь, — пронзительный, радостный визг разрезает уличный гул, — едем за ёлкой! Настоящей! И за гирляндами, и за мандаринами!

Мия скачет вокруг меня на одной ноге, её лицо сияет предвкушением. У меня в груди что-то холодно сжимается. Ёлка. Я вычеркнул это из реальности вместе с мыслями о сне и отдыхе. В моем идеально просчитанном графике на «выбор и установку новогоднего дерева» нет ни секунды. Это не просто сбой — это диверсия против всего плана.

— Рыбка, посмотри на меня.

Мия останавливается. Ее улыбка медленно сползает с лица, как сдувающийся шарик. Она прекрасно знает этот тон. Он означает «нет». И это «нет» сейчас ранит её сильнее, чем любое мое «нельзя».

Вижу, как её глаза начинают блестеть, нижняя губа дрожит. Черт. Черт возьми. Я готовлюсь к худшему — к молчаливым слезам, которые она всегда прячет, или к тихому «ладно, папа», от которого у меня самого скребет на душе.

Но вмешивается третья сила.

— Конечно, едем, — говорит Настя. Она стоит, прислонившись к машине, закутавшись в шарф. Её голос не громкий, но абсолютно твердый. — Без ёлки что за праздник? Это как… ремонт без финишной отделки. Незавершенка. — Она делает небольшую паузу, её взгляд скользит по моему лицу, читая на нем внутреннюю борьбу между долгом и чувством. — И потом, вы же не хотите, чтобы у Мии главным воспоминанием об этом Новом годе был запах шпаклевки и гул перфоратора?

Настя бьет точно в цель. Не в мои планы, а в мою вину. Вину перед дочерью, потому что папа «очень занят». И говорит она это не с укором, а с какой-то странной, почти союзнической интонацией. Будто мы с ней — два взрослых, которые сейчас должны принять правильное решение для ребенка.

— Ура-а-а-а! Тётя Настя лучшая! — Мия, словно получив сакральное разрешение, срывается с места и с разбегу врезается в Настю, обвивая её руками. — Я знала! Я знала, что ты на моей стороне!

Настя слегка пошатывается от напора, но не отстраняется. Её руки на мгновение замирают в воздухе, а потом одна из них опускается и неловко, но бережно гладит Мию по спине. Она смотрит на меня, и в её глазах я читаю не злорадство, а вызов другого рода: «Ну что, сильный мужчина? Способен ты на маленькое чудо для своей дочери? Или только стены ровнять умеешь?»