Измена хирурга. Осколки нашей любви (СИ) - Раф Анна

– Мам… – шепчет он с благоговением. – Она же меньше моего кита. Она всегда такая будет?

– Вырастет, – улыбаюсь я сквозь подступившие слёзы. – Ещё как вырастет. Подрастёшь, будешь её из садика забирать.

– Буду, – очень серьёзно обещает мой пятилетний мужчина и, подумав, берёт тётю Аню за рукав. – Пойдёмте, тётя Аня, у нас дома блины.

Аня смотрит на него сверху вниз – и впервые за всё утро уголки её губ вздрагивают в грустной полуулыбке.

Теперь нас будет двое. А вдвоём – всегда лечге.

ГЛАВА 10

ГЛАВА 10

Первая перенесённая суббота случается в конце мая, когда Тёмке идёт седьмой год.

– Я не приеду завтра, – голос Марка в трубке звучит глухо и как-то сдавленно. – Командировка.

– Командировка? – я не могу сдержать удивления. – У заведующего отделением? Марк, у тебя плановые расписаны на месяц вперёд, какая коман…

– Дарина, – перебивает он, и в его голосе столько усталости, что я осекаюсь. – Просто скажи Тёме, что я приеду через субботу. Пожалуйста.

Короткие гудки.

Из груди вырывается едва слышный истеричный смешок. Вот тебе и первый перенос… В груди противно щекочет от подозрений, что время, когда Царёв был образцовым воскресным папой, подходит к концу.

Его хватило на два года…

Я стою с телефоном в руке и не понимаю, что меня царапнуло сильнее – само это его враньё или голос, которым он сказал “пожалуйста”.

Абсолютно не понимаю…

Через субботу он приезжает, но потом пропускает две подряд. Потом приезжает снова – и… Я чувствую, что происходит что-то не то. Но не понимаю, что именно.

Марк поднимается с Тёмкой до квартиры, хотя обычно прощается у подъезда. Сын, чмокнув его в щёку, убегает мыть руки, а Царёв задерживается на пороге и впервые за два года смотрит не поверх моего плеча, а прямо мне в глаза. Долго.

– Спасибо тебе, – вдруг говорит он тихо. – За него. Ты… Ты всё делаешь правильно, Дарина…

После этого он разворачивается и уходит вниз по лестнице, не дожидаясь лифта.

Я стою в дверях, слушаю его удаляющиеся шаги, и по спине почему-то ползёт холодок.

Если бы я знала тогда, что это было прощание, – я бы не дала ему уйти, пока не вытрясла правду.

Но я не знала.

***

В июле Тёмке исполняется семь.

С самого утра в дверь звонит курьер и вносит огромную коробку, размером почти с самого Тёмку. Сын пляшет вокруг неё, пока я разрезаю скотч, а потом мы вдвоём замираем.

В коробке – парусник. Тот самый фрегат, о котором он бредил. Только не сборный, а полностью готовый. Собранный чужими профессиональными руками, покрытый блестящим лаком, с полной оснасткой, под стеклянным колпаком. Музейная вещь, стоящая, наверное, каких-то баснословных денег.

Без записки и открытки, но мы сразу догадываемся, от кого это.

– Это от папы! – захлёбывается Тёмка от счастья. – Мам, это же от папы, да? Я ему позвоню!

Он хватает телефон и набирает заученный наизусть номер.

– Абонент временно недоступен, – равнодушно отвечает трубка.

– Наверное, оперирует, – деловито решает сын. – Позвоню после торта.

После торта абонент всё так же недоступен. Вечером, когда расходятся гости, тоже. И на следующее утро. И через день, и через неделю, и через месяц...

В пятницу вечером, домыв после ужина посуду, я застаю Тёмку в его комнате. Он сидит на кровати, обняв коленки, и смотрит на фрегат под стеклянным колпаком.

– Мам, – говорит он, не поворачивая головы. Его голос такой тихий и печальный, что у меня сжимается сердце. – Я что-то не так сделал, да? Я, наверное, плохо спасибо сказал в прошлый раз. Или это потому, что я на дзюдо жёлтый пояс не сдал… Я плохой, и поэтому папа меня бросил?

Внутри у меня всё обрывается и летит куда-то вниз.

Вот оно, то самое, о чём предупреждают все детские психологи мира – ребёнок, которого бросили, первым делом ищет вину в себе.

Я сажусь рядом, разворачиваю его к себе за плечи и крепко-крепко обнимаю.

– Артём, посмотри на меня. Ты самый лучший сын на свете. Ты всё сделал так. Что бы ни происходило со взрослыми – ты никогда ни в чём не виноват. Запомнил?

– Запомнил, – шепчет он и утыкается носом мне в плечо.

А я обнимаю его, глажу по макушке и через его плечо смотрю на проклятый корабль.

Прощальный подарок.... Царёв больше не придёт.

В один из дней я делаю то, чего не делала несколько лет – еду к нему. Только вот в дверях съёмной квартиры меня встречает не Марк, а незнакомая женщина.

– Чего вам? – спрашивает она, и я на какое-то время застываю в ступоре.

– Здравствуйте, а… А где Марк Царёв?

– Прошлый арендатор-то? Так он съехал какое-то время назад. Я уже месяц тут живу.

Дверь перед моим носом закрывается, а я стою на лестничной клетке и чувствую себя героиней дурного сериала. Пропал, ничего не сказав. Ладно я, а сын? Он ведь себя винит в том, что папа его бросил…

Сердце сковывает холод, и я решаю продолжить поиски.

В нашей больнице кадровичка Люся при виде меня начинает суетливо перекладывать папки, и от этого у меня, почему-то, на душе возникает смутная тревога.

– Дарина Ильинична, миленькая, ну что вы у меня-то спрашиваете… Я думала вы знаете, что Марк Игоревич уволился с переводом…

– Куда переводом? – голос резко становится хриплым, и я до боли прикусываю щёку изнутри.

Она поднимает на меня несчастные глаза и молча разворачивает ко мне приказ. В графе “место перевода” стоит настолько обтекаемая формулировка, что за ней может прятаться что угодно. От частной клиники до края земли.

Главврач, к которому я вхожу без записи, разводит руками.

– Дарина Ильинична, клянусь, я сам в шоке. Лучшего хирурга потерял! Заявление принёс курьер, подпись нотариальная, всё чин по чину. Я ему звонил раз двадцать – недоступен. Думал, может, ты в курсе, вы же… – он осекается на полуслове и стыдливо отводит взгляд. – Ну, ты понимаешь.

Я понимаю.

Марк Игоревич Царёв исчез, но не насовсем, потому что двадцать пятого числа каждого месяца на карту приходят алименты, день в день, до копейки. Значит, он жив и помнит о своём сыне. И это многое объясняет – он исчез, не потому что забыл, а просто потому что так захотел.

И от этого больнее всего. Не мне – сыну.

ГЛАВА 11

ГЛАВА 11

Самое страшное – не моя злость, я с ней быстро сумею совладать. Самое страшное – это Тёмка, сидящий у она каждую субботу.

Он просыпается раньше меня, одевается, аккуратно причёсывается и садится на кухонный подоконник, откуда лучше всего видно парковку.

– У папы длинная командировка, – говорю я ему ровным голосом, хотя внутри всё дрожит. – Очень длинная. Так бывает у врачей.

– Я знаю, – кивает сын, не отрываясь от окна. – Я просто посижу тут, посмотрю… Вдруг командировка сегодня кончится.

Я ухожу в ванную, включаю воду и стою над раковиной, вцепившись в неё обеими руками.

При сыне я не могу плакать. Не имею морального права на это. При Тёмке я спокойная и надёжная мама, у которой всё под контролем. Но когда я остаюсь одна…

Я плачу так, что в груди начинает болеть, причём не метафорически, и буквально.

Аня однажды приходит в гости и, пока Тёмка играет с Верочкой, находит меня в ванной. Я сижу на бортике ванны, и тихо лью слёзы под шум впустую льющейся воды.

Подруга не говорит ни слова, она просто садится рядом со мной на холодный бортик белой ванны и обнимает меня за плечи. Несколько минут мы сидим так. Две взрослые несчастные женщины, два хирурга прячущиеся в ванной от маленьких детей.

– Реветь будем потом, – шепчет Аня мне в висок. – Слышишь, Царёва? Потом. Сначала надо жить. Это, между прочим, твои слова, помнишь? Ты мне сказала в момент, когда я очень сильно нуждалась в этом. Сейчас я возвращаю их тебе с процентами.

И я смеюсь – сквозь слёзы, в голос, впервые за этот страшный месяц.

Вот так эстафета и ходит между нами все эти годы – туда и обратно, из рук в руки, как переходящее знамя. Наверное, поэтому мы обе до сих пор целы.