До секции остаётся квартал, когда я его вижу.
Сначала мне мерещится просто силуэт на другой стороне улицы, у аптеки напротив спортшколы. Высокий, неподвижно стоящий мужчина в тёмной куртке. Он опирается на трость и, кажется, смотрит…
На меня? На секцию? Отсюда не разобрать…
Я замедляю шаг и щурюсь, чтобы присмотреться.
Что-то в этом силуэте бьёт меня под дых так, что я забываю, как дышать.
Седой, с тростью. Не он... Конечно это не он, у того на фотографии тёмные волосы и никакой трости, тому на фотографии тридцать три года и весь мир у ног…
Мужчина поворачивает голову, и через дорогу, через поток машин, наши взгляды встречаются.
Секунда. Две. Три.
Сердце ухает куда-то в живот и колотится там, как бешеное.
– Царёв! Ты идёшь, нет? – орёт товарищ от дверей секции. – Разминку проспишь!
Я на автомате оборачиваюсь на голос, ну Санёк, ну кто тебя просил…
А когда поворачиваюсь обратно – у аптеки никого нет.
Пустой тротуар, поток машин и пожилая женщина с авоськой ковыляет к остановке.
Никого.
***
Всю тренировку я пропускаю броски, как первогодка, и тренер дважды спрашивает, не заболел ли я.
Не заболел, просто показалось. Да стопроцентно показалось. Насмотрелся на старые фотографии, вот мозг и дорисовал. Так бывает, это называется парейдолия, я читал в учебнике по психиатрии, который дала мне мама прошлым летом в надежде заинтересовать меня.
Показалось, показалось, показалось…
Только руки на татами почему-то дрожат, и в груди до сих пор колотится это дурацкое, глупое, детское…
Папа?
ГЛАВА 13
Марк
– Запомни, Марк, женщины делятся на жён и всех остальных, – сказал мне отец, когда мне было пятнадцать, и я случайно увидел его в ресторане с чужой рыжеволосой женщиной в платье с глубоким декольте. – Жена это дом, фамилия и наследники. Остальные – это топливо. Мужчина моего уровня не может ездить на пустом баке. Мать твоя это понимает, и ты однажды обязательно поймёшь.
Мать понимала.
Она накрывала ему ужин, гладила рубашки и молчала так, что до пятнадцати лет я искренне считал нашу семью образцовой.
Да я и после так считал, если честно. Отец дожил с матерью до серебряной свадьбы, дом – полная чаша, ни одного скандала на моей памяти. Разве это не образец?
Уже будучи ординатором я однажды спросил её – зачем терпела. Мать посмотрела на меня спокойно и ответила: “А что такого страшного случилось? Подумаешь, гулял…”
Вот в такой семье я вырос, и считал её нормой. Смешно? Подождите смеяться. Дослушайте сначала.
***
В операционной я – Бог, и это не самомнение, а практически должностная инструкция.
Когда я развожу рёберным расширителем чужую грудную клетку и беру в ладонь бьющееся сердце, между жизнью и смертью не остаётся никого, кроме меня.
Ни родственников, ни попов с молитвами, ни самой судьбы. Только мои руки.
Семь часов у стола – и человек, которому оставалось жить сутки, будет нянчить внуков.
Попробуйте делать это по триста раз в год и остаться скромным. Гарантирую – у вас не выйдет. Ни у кого не выходит – спросите любого кардиохирурга.
Мы все знаем за собой этот грешок. Комплекс Бога – профессиональная деформация, как варикоз у парикмахеров. Разница только в том, что я своего комплекса не стеснялся, а горло нёс его, как знамя.
Мне все были должны. Больница – потому что на моей фамилии держалась её репутация. Пациенты – потому что я дарил им годы жизни. Жена – потому что из всех женщин города я выбрал её.
Дарину я, кстати, выбирал как выбирают кардиостимулятор – лучшую. Умная, красивая, с руками от Бога, самодостаточная – не липла, не заглядывала в рот и не висла на шее. Настоящий трофей, достойный меня. Я любил её, как умел: исправно, добротно, по расписанию.
Дом – полная чаша, сын – умный, вспитанный наследник, жена – красавица и королева. Идеальная структура, но ей, как учил отец, нужно топливо.
Лера заинтересованно смотрела на меня с самого первого дня, как Дарина нас познакомила.
Ещё на их выпускном в университете – смотрела. На нашей свадьбе, ловя букет – смотрела.
Всегда смотрела.
Думаете, я не видел? Нет, я видел абсолютно всё, потому что я хирург, у которого под корко вшито видеть то, что скрывают люди, это банальная пропедевтика. А Лера даже не скрывала.
И знаете, что я делал? Ничего.
Я не отталкивал её. Зачем отталкивать то, что греет самолюбие лучше любого коньяка? Но и не поддавался – зачем ломать удобную структуру ради подружки жены? Я просто позволял ей смотреть на меня годами.
Я, если угодно, коллекционировал эти взгляды, как коллекционируют благодарности пациентов – в рамочку и на стену.
Тщеславие – вот как это называется. Мне было тридцать два, у меня было всё, и мне было приятно, что кто-то стоит за мной в очереди.
О том, что чувствует Дарина, я не думал ни секунды. А что она могла чувствовать? Она ничего не знала. А чего жена не знает, того не существует.
А потом Валерия Логинова поступила в ординатуру по кардиохирургии и, что самое интересное, Дарина сама попросила меня быть её “наставником”.
– Марк, Лерка идёт к тебе в ординатуру, представляешь? – сказала жена за ужином, сияя. – Присмотри там за ней, ладно?
Присмотри за ней…
Судьба, если ты существуешь, у тебя паршивое чувство юмора.
Первый день ординатуры я помню до мелочей, хотя предпочёл бы не помнить. Сентябрь, конференция утренняя, я представляю отделению новых ординаторов. Лера стоит в первом ряду – халат по фигуре, волосы забраны, глаза опущены. Прямо-таки образцовая скромница.
Только вот когда все расходятся, она задерживается у дверей моего кабинета.
– Марк Игоревич, спасибо, что взяли меня. Я обещаю, что не подведу вас.
И смотрит. Тем самым пожирающим взглядом, многолетней выдержки.
Вечером она последней приносит мне истории болезни на подпись и задерживается. И что-то говорит про то, как мечтала учиться именно у меня. И стоит слишком близко, и духи у неё тяжёлые, ванильные.
Я прекрасно понимаю, что происходит. У меня было много лет, чтобы это понять, и десять секунд, чтобы это остановить.
Знаете, что я подумал в эти десять секунд?
Я подумал: а кто мне запретит?
Вот честно, кто?
Правила пишут для смертных, для среднего звена, для тех, кто ошибается. А я не ошибаюсь.
Дарина? Дарина не узнает, она мудрая, покладистая девочка, у неё сын, дом, операции и попросту некогда лезть в мои дела на стороне.
А узнает – ну что ж… Мать же понимала, и она поймёт.
Лера – это не всерьёз. Лера – просто топливо. Развлечение, если можно так выразиться.
Я не отстранился.
Вот и вся цена моим принципам: десять секунд и запертая дверь ординаторской, которая со временем превратилась в трясину.
ГЛАВА 14
ГЛАВА 14
Марк
Самое мерзкое – что никакой вины я тогда не почувствовал. Её попросту не было, ни намёка. Я ехал домой и прислушивался к себе с профессиональным любопытством: заноет? потянет?
Не заныло. Дарина спала, уткнувшись в подушку. Я лёг рядом с ней, закрыл глаза и уснул.
Совесть, как выяснилось, тоже делится на жён и всех остальных.
Дальше – трясина. Никто ведь не планирует жить двойной жизнью, в неё просто въезжаешь, как в туман на трассе: сначала сбрасываешь скорость, а потом привыкаешь и жмёшь как жал.
Раз в неделю. Потом два.
Ночное дежурство – самая удобная ложь на свете, потому что это даже не совсем ложь. Я и правда был в больнице. Свободная палата в конце коридора и целая логистика, отлаженная, как график операционной.
Меня, если честно, даже не Лера затягивала, а сам механизм. Адреналин двойного дна. Днём я был лучшим хирургом и примерным мужем, а параллельно вёл вторую жизнь, и обе получались на отлично.
