В кабинке, вертя в пальцах маленький стакан бурбона, сидит Гриффин Харви.
Моё сердце улетает в горло, и о нет, о нет, о нет, я совершила огромную ошибку.
На Гриффине чёрная фланелевая рубашка с закатанными манжетами, открывающими рукава с татуировками в виде листьев и птиц. Циферблат его наручных часов чёрный, а ремешок из толстой кожи, который, наверное, пахнет так же хорошо, как его ботинки той ночью. Его дикие каштановые волосы тяжело спадают на плечи, частично собранные сзади. Он одет как настоящий крутой человек, чувствующий себя в своей тарелке, а я здесь стою как ненастоящий крутой человек на шатких каблуках.
— Беверли, верно? — спрашивает он. Звук моего имени на его губах кажется слишком хриплым.
— Да, привет. Верно. Я Беверли. Ты Гриффин, — выпаливаю я, но это случайно звучит так, будто я его передразниваю. Если он замечает, то ничего не говорит.
Гриффин встаёт, возвышаясь надо мной с широкими плечами и мощными руками, которые могли бы раздавить меня в объятиях. Не то чтобы мы когда-нибудь обнимались. Между его бровей появляется тонкая складка, будто он читает мои мысли и они его смущают.
Он протягивает ладонь, и я вкладываю свою для быстрого рукопожатия. Его рука большая и тёплая. Слегка влажная, но о, подожди, нет, это моя. Мы задерживаемся на полсекунды — достаточно, чтобы я успела спросить себя, почему мы всё ещё держимся, — прежде чем я вынимаю руку из его и опускаю обратно.
Официант уходит. Мне почти хочется позвать её обратно, чтобы она стала третьим лишним в этой псевдовстрече. Какой-то мужчина в кабинке напротив ужинает в одиночестве. Может, я лучше приглашу его.
— Присаживайся, — указывает Гриффин. — Пожалуйста.
— Конечно, — отвечаю я, потому что это же неформально, да?
— Как дела?
— Хорошо, хорошо. — Я улыбаюсь, пока он садится. Он не улыбается в ответ, а подносит свой напиток к губам.
Неловко. Ужасающе неловко.
Будь собой.
Я прочищаю горло.
— Приятно на этот раз быть подальше от твоей промежности.
Гриффин поперхнулся на середине глотка. Я улыбаюсь. Он выдаёт что-то дёрганое в ответ. Может, улыбка под той густой бородой. Может, раздражение.
Он ставит бокал на салфетку и разглаживает её большим пальцем.
— Итак, ты возрождаешь «Птиц на районе», — говорит он. Отлично, по всей видимости, мистер Харви предпочитает пропускать всю словесную прелюдию.
— Так и есть.
— И как идут дела?
У меня падает сердце. Я поправляю осанку.
— Хорошо. Вроде того. По большей части.
— Ты всегда хотела делать детское телевидение?
— Да. Ну, это у меня в крови, наверное?
Он поднимает бровь. Безмолвное «Продолжай». Но по моей спине стекает волна смущения, так что вместо этого я делаю единственное, что умею, — не говорю о себе.
— А ты? — парирую я.
— Что я?
— Музыка. У тебя… хорошо идёт? — О господи. Надо было сказать «хорошо ли», а не «хорошо», ты невоспитанная скотина. — Ты всегда хотел заниматься… музыкой?
— Э-э, да, — говорит он, откидываясь назад, будто мой вопрос поразил его. Будто он не ожидал, что я спрошу. — Хотя это, уверен, не так интересно, как куклы.
— По-моему, это здорово.
— Да?
— Ну, я не то чтобы слушала твою музыку много, — вообще ни разу, — но я всегда считаю, что здорово, когда люди просто идут к цели, знаешь? — Я добавляю небольшой жест кулаком, будто подчёркивая мысль.
Он моргает на меня. Боже, он такой серьёзный, и я никогда не знаю, что делать на серьёзных деловых встречах без творческих идей и смеха. Я создаю дурацкие голоса для дурацких персонажей и пишу дурацкие сценарии, которые, надеюсь, работают.
Будь собой.
— Зачем ты хотел встретиться со мной? — спрашиваю я. — Честно, это не похоже на то, что ты любишь делать.
Он прикусывает щёку языком, молчит мгновение, затем отвечает:
— Ты видела мои интервью, да?
— Ну нет, но я разговаривала с тобой сорок восемь часов назад. Вроде того. Я и Берни.
— И какое у тебя сложилось обо мне впечатление?
Я наклоняю голову из стороны в сторону.
— Что ты не хотел там быть.
Он выдыхает воздух через нос.
— Я и не хотел.
Мне становится неловко от того, что я сказала грубую очевидность, поэтому я выпаливаю:
— Но сейчас ты вроде нормальный. Ну, достаточно нормальный. — Я смеюсь. — Хотя ты и пришёл в повседневной одежде в шикарный ресторан. Прямо рок-звездное поведение.
— Рок-звезда, — задумчиво повторяет он. — Не знаю, сказал бы я так.
— Как бы ты себя назвал?
Его взгляд уплывает к стене, будто у неё есть ответы, затем возвращается ко мне.
— Музыкант.
— Музыкант? Правда?
Тогда он почти улыбается — может быть, лёгкое движение, — будто борется с этим. Моя улыбка растёт. Превращать неохотные улыбки в смех — это то, в чём я мастер.
— Не могу решить, это более высокомерно или нет, — говорю я.
Он прикусывает нижнюю губу — так близко.
— Нет? Говорит женщина, которая пришла в такое место в этом. — Он кивает на меня.
— Эй, моё платье красивое.
— Оно и есть, — соглашается он.
Моя голова дёргается назад.
Боже, он даже не моргнул, да?
Он щурится, и уголки его губ наконец приподнимаются. Полноценная улыбка.
— Но ты выглядишь как воспитательница в детском саду.
Он шутит со мной.
Я поджимаю губы, поправляю салфетку, затем распускаю их в улыбку.
— Ого. Даже мои свидания вслепую так меня не оскорбляют.
— Ты часто ходишь на свидания вслепую? — спрашивает он.
— Стараюсь не ходить с музыкантами.
— И что не так с музыкантами?
— А что с ними не так?
Наконец я вырываю у него смешок. Он хриплый и низкий.
— Туше.
— Так что с интервью? — спрашиваю я, опираясь предплечьями на стол. — Только о них и говорят.
— Наверное, я не очень люблю людей в последнее время, — говорит он. — Я предпочитаю свой дом.
— Я тоже домосед. Ну, дом или мастерская, — уточняю я. — Это место, где я работаю. Точнее, работала? — Я склоняю голову набок и прищуриваюсь, будто сама обдумываю свои слова. Они такие чужие на моём языке. — Финч уходит на пенсию.
— Он же знаменитость, да?
— Господи, нет, он просто… какой-то старик, — поддразниваю я, отмахиваясь. — Нет, он мой начальник и своего рода наставник, — уточняю я. — Он вроде как дедушка кукольного искусства. Я переехала сюда пять лет назад, чтобы работать с ним, и с тех пор этим и занимаюсь.
— Почему?
— Мой дедушка много лет был его партнёром по бизнесу, и когда он умер, я захотела продолжить его наследие. Ну, знаешь, если уж говорить о высоких материях, смысле жизни и всё такое. — Он фыркает. — Но я также занимаюсь куклами очень давно, так что это было естественно. Кроме шоу в субботу, мы с Финчем выступали вместе все последние пять лет.
— Похоже, он тебя очень уважает.
Я смеюсь.
— Не знаю. Я просто думаю, он видит во мне потерянного ребёнка с мечтой.
— Мечты — это то, ради чего мы встаём по утрам.
Теперь моя очередь фыркать. Он обаятельно остроумный, когда не является огромной кучей ворчуна. Странная вещь в Гриффине Харви — он говорит так искренне, но при этом так резко, что это обезоруживает. Моё нутро подсказывает, что это игра. Но то, как его взгляд мечется между моими глазами, говорит об обратном.
— Ну, я уверена, ты чувствуешь то же самое насчёт создания музыки, — замечаю я.
— Ага… — слово затихает, и он прочищает горло.
Я ухмыляюсь.
— Ну, это убедительно.
— Я пытаюсь снова это почувствовать.
— Ты не чувствуешь сейчас?
Гриффин сглатывает.
— Это сложно. — Он смотрит на тёмно-синие обои, которые, если присмотреться, имеют выпуклые детали в виде роз с золотыми вкраплениями. Он молчит мгновение, затем поворачивается обратно ко мне, вглядываясь в мои глаза, будто я какое-то животное в зоопарке или урод природы. — Скажи, почему ты возрождаешь шоу, — говорит он, добавляя: — Честно.
