Разрушение, которого ты желаешь (ЛП) - Лоррейн Трейси

Я думал, что, может быть, к тому времени, как доберусь туда, мне удастся проветрить голову, постучать в дверь и завести что-то похожее на разумный разговор. Но когда остановился перед домом, первое, что я увидел, был он.

Мой гребаный брат-близнец был именно там, где должен был быть я.

Я не хотел, чтобы они меня видели, но был бессилен что-либо сделать, кроме как застыть посреди двора и наблюдать, как Леон представляется нашему... нашему младшему брату и сидит рядом с ним, болтая так, будто они знакомы уже целую вечность.

А Пейтон просто стояла и смотрела на них двоих, как будто они были самыми лучшими людьми на свете.

Сердце разрывалось в груди, когда я отчетливо вспомнил, что когда-то она вот также смотрела на меня. Как будто я буквально только что повесил луну на небе специально для нее.

Грудь вздымается, когда я пытаюсь контролировать свое дыхание, продолжая наблюдать за ними. Разум кричит, что нужно двигаться, прекратить мучить себя еще больше. Но мое тело... оно отказывается сотрудничать. И поэтому, когда Пейтон, наконец, поднимает глаза, она обнаруживает, что я стою там, как какой-то сталкер, следящий за каждым ее движением.

Весь воздух вырывается из моих легких, как только ее глаза встречаются с моими.

— Черт, — шиплю я сквозь стиснутые зубы.

Она что-то говорит и на секунду отводит взгляд. Это мой шанс вырваться, убежать и притвориться, что ничего не произошло, но мое тело застывает на месте, когда Леон встает и смотрит на меня через окно.

Я чувствую его гнев, разочарование и растерянность из-за всего этого, даже несмотря на расстояние между нами. Но он смирился. Он принял ее слова такими, какие они есть — правдой, и он друг, брат, человек, которого она ожидает. Нет, черт возьми, это нечто большее. Он тот человек, который ей нужен, и меня чертовски разрывает на части то, что он занимает мое место.

Я все еще веду молчаливый спор с Леоном, когда Пейтон открывает входную дверь.

— Лука?

От ее мягкого голоса у меня по спине бегут мурашки, и когда поворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее, единственное, что я чувствую, это боль в груди.

На ней все еще моя майка, с моим номером. Это ведь должно что-то значить, правда? Но пока она там с ним, это ни черта не значит. Это просто майка, потому что она сделала свой выбор. И поэтому она с ним.

Это моя вина. Я полностью осознаю это, но от этого становится только больнее.

— Выглядите как идеальная маленькая семья, — выплевываю я, не в силах сдержать яд.

Пейтон отшатывается назад, словно я только что дал ей пощечину, и скрещивает руки на груди.

— Чего ты хочешь, Лука?

На нее падает тень, и, когда я смотрю за ее спину, Леон подходит к ней, его лицо застыло в каменной маске, словно он готов снова вступить в схватку, если понадобится.

Я качаю головой, и с моих губ срывается горький смех.

— Это не имеет значения. Похоже, он уже занял мое место, — выплевываю я.

— Нет никакого места, Лука. Ты больше не часть моей жизни. Ты принял это решение за нас обоих. Так что, если ты здесь ни по какой-то конкретной причине, тебе лучше уйти. Никто из нас не хочет, чтобы ты был здесь.

Ее слова режут, но я знаю, что заслужил это.

Оторвав взгляд от моих глаз, девушка поворачивается к Леону и смотрит на него так, словно он особенный.

Сжимаю руки в кулаки и делаю шаг вперед, но как только Леон смотрит на меня, останавливаюсь. Темнота и холод в его зеленых глазах потрясают меня до глубины души.

Какого черта?

Прежде чем успеваю что-то сделать или сказать, я вынужден наблюдать, как Пейтон обхватывает его за плечи и тянет внутрь.

Ни один из них не оглядывается на меня, они просто уходят, как будто я ничего не значу. Я никто. Пустое место.

Это чертовски больно.

Развернувшись, я ударяю кулаком по стволу дерева в конце двора, и из моего горла вырывается яростный рев, который эхом разносится по пустынной улице. Свесив голову, я на секунду замираю от боли, пронзившей руку от удара, и сосредотачиваюсь на ней, а не на мучительной боли в груди.

Я не хочу этого делать, но, похоже, моя потребность мучить себя не знает границ, потому что, прежде чем выйти из дома, оставив Леона внутри с моей девочкой, я оглядываюсь.

Их там нет, но есть пожилая женщина, которая была там накануне. Она стоит в дверях, озабоченно сдвинув брови. Ее губы раздвигаются, чтобы что-то сказать, но она быстро закрывает их, когда я качаю головой.

Мое тело ноет от усталости, когда отворачиваюсь от ее обеспокоенного взгляда и иду по улице.

Я почти не спал прошлой ночью. После того как Пейтон вырвало, я слишком волновался, что это может произойти снова. Ну, это я так себе сказал. Реальность заключалась в том, что я не мог не воспользоваться тем, что она спала рядом со мной.

Как и в прошлые выходные в домике у бассейна, я сидел рядом с ней и наблюдал за каждым ее движением. Изучал каждый ее дюйм, в очередной раз отмечая различия между девушкой, которую знал раньше, и женщиной, в которую она превратилась. Не то чтобы эти различия имели значение, потому что я влюбился не в то, что снаружи — хотя она прекрасна, — а в то, что внутри. В ее душу. И несмотря на всю эту чушь, в глубине души я знаю, что она все тот же человек.

Почему я не мог просто поверить ей в тот день? Почему моя дурацкая преданность должна была быть в сторону моего гребаного донора спермы, а не девушки, которая раз за разом доказывала, что готова ради меня на все?

Что, черт возьми, со мной не так, что я потратил последние пять лет, убеждая себя, что был прав, что тогда поступил наилучшим образом? Что защита моей семьи — моего отца — была правильным поступком.

В глубине души, думаю, я знал. Но отказывался это признавать.

Мне хотелось верить, что в отце есть что-то, что можно исправить, что этот контролирующий, властный человек, который буквально прокладывает себе путь через любого, чтобы получить желаемое, не такой, каким кажется. Я хотел верить, что он не сделает чего-то такого... такого вероломного. Что не изменит своей семье, и не просто со случайной фанаткой, которые, как мы все знаем, ходили за ним по пятам, как потерянные щенки, а с ребенком. И не просто с ребенком, а с сестрой Пейтон.

Мой желудок переворачивается при мысли об этом, и я выблевываю то немногое, что осталось после прошлой ночи на клумбу рядом со мной. Желудок сжимается в конвульсиях, пытаясь выплеснуть отвращение, которое накатывает на меня.

Я понятия не имею, что будет дальше с Пейтон. У меня болит в груди от осознания того, что она имеет полное право никогда не простить меня не только за то, что отвернулся от нее пять лет назад и назвал ее лгуньей, но и за последние две недели.

Я был... я был таким же, как мой отец.

Меня снова тошнит. Горло жжет, когда выходит желчь.

Всхлип вырывается из горла, когда реальность ситуации врезается в меня, как грузовик.

То, как я обращался с ней, то, что говорил, то, на что намекал.

Я — это он.

Это осознание не приносит мне никакой ясности, а темное облако, которое уже поглотило меня, становится только темнее.

Я снова бегу, хотя и не осознаю этого, и не останавливаюсь до тех пор, пока не оказываюсь в месте, где, как я знаю, смогу заставить все это исчезнуть.

Здесь уже есть пара машин, так что я воспринимаю это как приглашение внутрь и прохожу через главную дверь.

В баре пустынно, и, к счастью, освещение слабое, словно сейчас вечер. Единственное главное отличие, помимо отсутствия отморозков, это то, что здесь пахнет чистящими средствами, а не алкоголем и сексом.

Поскольку за барной стойкой никого нет, я приглашаю себя за нее и тянусь за одной из бутылок дорогого виски, которую отец держит на верхней полке, чтобы похвастаться.

Ублюдок.

Открутив крышку, швыряю ее через пустой бар и слышу, как она со звоном ударяется обо что-то и отскакивает, затем останавливается на полированном бетонном полу.

Я устраиваюсь в кабинке в тени, где наблюдал за Пейтон во время ее воскресной смены, когда все эти мужчины раздевали ее глазами всю ночь.