Порочный принц (ЛП) - Сен-Жермен Лили

Мое платье потрясающее, и от этого только хуже. Оно безумно красивое, но ни моя мать, ни сестра никогда его не увидят. А увидят его чужие мне люди и мужчины, считающие, что могут контролировать мою жизнь вплоть до мелочей. Я не могу выкинуть из головы Уилла, то, как он ушел. Он из тех парней, которые любят устраивать сцены, и мне интересно, уж не это ли он запланировал на сегодняшний вечер.

Я слышу в коридоре шаги моего отца еще до его появления, но знаю, что это он. Когда ты так богат, у тебя вырабатывается определенная манера держаться, походка. Я узнала бы шаги моего отца где угодно. Может, потому, что с тех пор как умерла Аделина, мы —единственные, кто бродил по нашему опустевшему особняку последние девять лет. Большую часть времени рядом был Нейтан и его родители, но в конце концов они всегда уходили домой, и снова оставались только мы с папой, тихие, как мышки, а дом отзывался эхом на наши движения, будто знал, что слишком велик для двоих.

Папины шаги я узнаю безошибочно, они становятся тяжелее, ближе. Я смотрю на себя в большое зеркало, поправляя то тут, то там кусочки ткани. Все это прикреплено ко мне с помощью булавок.

Несмотря на то, что вечеринка начнется через час, платье должно сидеть на мне как влитое. Не должно быть ни торчащих ниток, ни пустых мест. Этот наряд будет облегать меня, как вторая кожа, поэтому сейчас его зашивают прямо на мне. Молнии нет. В конце вечера я распорю швы, выпутаюсь из этого месива тюля и кружев, а потом, наверное, сожгу платье.

— Прекрасно выглядишь, дорогая, — сквозь стиснутые зубы говорит мой отец. — Прекрасно, но опаздываешь. Я уже собирался прочесывать улицы в поисках тебя. Где, черт возьми, ты была?

Я не отвечаю. Я все еще слишком зла на него, чтобы просто посмотреть ему в глаза.

— Эйвери, — настаивает он.

Я морщусь и смотрю на себя в зеркало. При этом я неважно выгляжу.

— Не доводи себя до инфаркта, Оги, — натужно улыбаюсь я. — Я была с Уиллом. Помнишь Уилла?

Отец прищуривается.

— В этом-то и суть таких парней, как Уилл, дорогая. Когда они пропадают, никто о них не помнит.

Я раздраженно выдыхаю.

— Ты невероятен.

Папа закатывает глаза.

— Мне такое уже говорили. — Он наклоняет голову, рассматривая мое платье и прическу, как будто я какой-то продукт, который он собирается презентовать. — Ты рассказала Уиллу о помолвке?

Я моргаю, изо всех сил стараясь оставаться бесстрастной. Никаких слез. Он их не заслуживает.

— Да. Я ему сказала.

Отец, похоже, этим доволен.

— И что?

Я ядовито улыбаюсь и протягиваю руку, чтобы поправить отцу галстук.

— И он очень разозлился. Сказал, что я маленькая папина шлюшка. А потом трахнул меня. Без презерватива.

Я на мгновение замолкаю.

— Дважды.

Кожа отца приобретает самый яркий оттенок розового, какой только можно вообразить, он смахивает мою руку со своего галстука, а я придаю своему лицу выражение невозмутимой стервы. Единственное, что выдает мое настроение, — это ухмылка на ярко-красных губах.

— Осторожно, Эйвери. Не зли меня.

Я закатываю глаза.

— А то что? Выдашь меня замуж за выбранного тобой мужчину? Удержишь мой трастовый фонд до тех пор, пока не будет заключен этот брак? Или, может, украдешь мои чертовы яйцеклетки и без моего ведома сделаешь из них детей из пробирки?

Папа хмурится.

— О, точно! Ты ведь уже все это сделал. Ты уже уничтожил все мои шансы на нормальную жизнь. Так назови мне хоть одну вескую причину, почему бы мне не поступить так, как Аделина, а? Скажи. Одну причину.

У папы дергается челюсть.

— Ты вообще любишь меня, папа? — спрашиваю я жалобно-тихим голосом. — Ты почти не говорил мне этого, даже когда я была маленькой. Ты меня любишь?

Папа с потрясенным выражением лица открывает рот, чтобы ответить. Но не может вымолвить ни слова.

«Он рассердится. Мне не следовало этого говорить».

Но тут мой отец делает то, чего я никогда раньше не видела. Огастас Капулетти, человек, который убивал голыми руками, когда думал, что я не вижу. Огастас Капулетти, человек, который не проявил ни капли эмоций ни на одном из похорон своей жены и детей. Огастас Капулетти, самый могущественный и страшный человек в Калифорнии, потрясенно моргает, и по его щеке скатывается одинокая слеза.

— Больше всего в этой жизни, — срывающимся голосом произносит он. — Больше всего на свете.

Что-то внутри меня увядает и умирает. Мой отец любит меня, но все равно обрекает на эту жестокую пародию? Было бы лучше, если бы он просто сказал «нет».

— Как ты можешь так со мной поступать, если любишь меня? — шепчу я.

Отец внезапно делает шаг вперед, заключает меня в свои медвежьи объятья, прижав к бокам мои руки. Поскольку я стою на небольшом подиуме, и сейчас выше него, он кладет голову мне на плечо и до боли притискивает меня к себе. Спустя мгновение я тяжело опускаю голову ему на макушку.

— Еще не поздно это остановить, — шепчу я. — Папа.

Отец отстраняется от меня, поспешно вытирая щеки. Он грустно улыбается, обхватив обеими ладонями мое лицо и заглядывая мне в глаза, а я ищу в его взгляде хоть какую-то надежду. Чистое безумие верить, что он положит конец тому, что вот-вот произойдет, но я все равно едва ли в здравом уме.

— Когда ты была маленькой, — говорит он, и у него дрожит подбородок. — Я не знал, что с тобой делать. И твоя мать тоже. Мы были избалованными богатыми детьми, которые никогда не держали на руках ребенка, пока не родилась твоя сестра. И она была такой спокойной. Никогда не плакала. Она спала, когда ей полагалось спать, ела, когда полагалось есть, и улыбалась всякий раз, когда мы наводили на нее камеру. А потом появилась ты, и мы думали, что ты будешь похожа на нее.

Я в замешательстве. Отец никогда не предается воспоминаниям, не говорит о нашем детстве, вообще ни о чем таком.

— Ты пришла в этот мир орущей благим матом, — с гордой улыбкой продолжает папа. — С самого первого вздоха, Эйвери, ты была борцом. Я знал, что ты станешь той, кто завоюет мир, и ты это сделала. Ты покорила наш мир и ясно дала понять, что всегда будешь бороться за то, чего хочешь. Мы с твоей матерью не знали, что с тобой делать. Ты была счастлива только со своей сестрой. Тебя не интересовал этот огромный дом со всеми его комнатами, ты успокаивалась только когда Аделина лежала в твоей кроватке и спала рядом с тобой. И она тебя обожала. Она всегда говорила, что ты не наш ребенок, а ее. Лишь она знала, что тебе нужно, когда ты плакала, в то время как мы с твоей мамой стояли рядом, будто предметы мебели.

Услышав об Аделине и нашей маме, я начинаю плакать. Я смотрю в потолок, пытаясь сохранить макияж, пока по щекам не потекли слезы.

— Ты — все, что у меня есть, — с чувством произносит папа, поймав большим пальцем слезу, прежде чем она скатится по моей щеке. — Ты значишь для меня больше всего на свете, даже если я не в состоянии это показать. Пожалуйста, поверь мне. Есть нечто намного хуже, чем брак с Джошуа, и если ты этого не сделаешь, я не смогу тебя защитить.

— Нечто намного хуже? Да ладно, — усмехаюсь я.

На лице моего отца не остается и следа эмоций, бушующих всего секунду назад.

— Ты бы предпочла выйти замуж за кого-нибудь похуже?

— Кто может быть хуже сорокалетнего мужчины, который был подростком, когда я еще даже не родилась? — не унимаюсь я. — Он мне в отцы годится. Тебе это не противно?

Папа напрягается.

— Не так сильно, как мысль о том, что ты выйдешь замуж за Тайлера Капулетти. Ты действительно хочешь выйти замуж за своего кузена-психопата? Потому что, если ты не выйдешь замуж за Джошуа, моя дорогая, как думаешь, кого семья назначит на его место?

Я ошеломлена. Тайлер — конченный псих. Умелый наемный убийца, прекрасный представитель семьи, способный держать в узде наркокартели, потому что он полный неадекват. Буквально и без всякого сомнения.

— Подумай об этом, — бормочет отец. — Такая строптивая жена, как ты, не прожила бы и года в законном браке с этим ублюдком. Но, Эйвери, если хочешь попытать счастья со своим кузеном — наркоманом и насильником, то сейчас определенно самое время высказаться.