Запретный плод. Невеста в залоге (СИ) - Смит Альма

Внутри пахло деревом и холодом нежилого помещения. Он не стал включать везде свет, только бра в огромной гостиной с камином. Огромные окна отражали наше двойное отражение — два силуэта в пустоте.

Он остановился передо мной и просто смотрел. Смотрел, будто пытался запомнить. Или прочитать что-то последнее в моих глазах. Потом его руки поднялись и коснулись моего лица. На этот раз его прикосновения были не яростными, а исследующими. Он водил пальцами по моим бровям, скулам, губам, как слепой, читающий шрифт Брайля.

— Прости, — прошептал он, и в этом слове не было просьбы о прощении. Это был приговор. И нам обоим.

Потом его губы снова нашли мои. Но теперь это не было битвой. Это было падение. Медленное, неотвратимое, обреченное. Мы раздевали друг друга не в порыве страсти, а с какой-то странной, торжественной медлительностью, будто снимали с себя последние слои кожи, обнажая нервы.

Когда не осталось ничего, кроме кожи, дрожи и гула крови в висках, он взял меня на руки и понес к камину, на огромный шкуру перед ним. Он положил меня и остановился на коленях, глядя сверху. В его взгляде была боль. И голод. И бесконечная, всепоглощающая усталость.

— Посмотри на меня, — сказал он тихо. — И запомни. Кто это с тобой делает. Не призрак. Не тюремщик. Грешник. Твой и свой собственный.

И он вошел в меня. Не как любовник. Как окончание. Как точка в долгом, мучительном предложении. Боль была острой, короткой, очищающей. Потом осталось только движение — неистовое, глубокое, отчаянное. Мы не целовались. Мы смотрели друг другу в глаза. И в его взгляде я видела то же, что чувствовала сама — крах всего. Карьеры отца. Невинности невесты. Планов на будущее. Правил приличия. Все рушилось, рассыпалось в прах под ритмичными толчками наших тел, исторгающих из себя демонов.

Это не был экстаз. Это была казнь. И вознесение. В одном мгновении. Когда волна накрыла меня, я не закричала от удовольствия. Я завыла — тихо, по-звериному, в последнем издыхании той девушки, которой была раньше. Он рухнул на меня, прижавшись лбом к моему плечу, и его тело содрогнулось в немом, яростном рыдании.

Потом лежали в тишине. Тела сплетены, кожа липкая, в воздухе пахло сексом и пеплом. Он не обнимал меня. Я не прижималась к нему. Мы просто лежали, как два трупа на поле боя, глядя в темный потолок.

— Все, — наконец сказал он, и голос его был пустым. — Долг оплачен. Эксперимент завершен. Ты свободна.

Я повернула голову и посмотрела на него. На этого сильного, опасного, сломанного мужчину, лежащего рядом.

— Нет, — тихо ответила я. — Теперь я в долгу навсегда.

И это была правда. Он дал мне не удовольствие. Он дал мне знание. Знание о себе. О нем. О той тьме и силе, что таится на дне. Я продала душу, свою старую, невинную душу. И получила взамен новую — тяжелую, грешную, живую. Дороже этого ничего не было. И ничего не будет.

Грех был совершен. И мы оба, лежа в пепле, понимали — это только начало нашего проклятия. Нашей новой, ужасной, единственно возможной жизни.

Глава 16. После

Утро пришло жестоким и ясным. Лучи света, пробивавшиеся сквозь панорамные окна, резали глаза. Я лежала на шкуре, сбитой в комок у холодного камина. Он спал, отвернувшись, мощная спина поднялась и опустилась в ровном, глубоком ритме. Между нами лежал сантиметр пустого пространства — целая пропасть.

Я встала тихо, подняла с пола разбросанную одежду. Одевалась, не глядя на него. Каждая ткань натирала кожу, будто я была одной сплошной открытой раной. В теле гудела странная, пугающая пустота. Не было ни стыда, ни триумфа, ни даже отчаяния. Было чистое, стерильное опустошение. Как будто во время той ночи из меня вынули все внутренности, а вместо них залили жидкий свинец — тяжелый, холодный, мертвый.

Я ушла, не разбудив его. Прошла по гравию к шлагбауму. Охранник, тот же самый, молча кивнул и вызвал такси. Мир за пределами леса казался плоским, как декорация. Деревья, дорога, проезжающие машины — все было лишено объема и смысла.

В общаге я приняла душ, такой горячий, что кожа покраснела. Я терла себя мочалкой, пытаясь стереть с себя его запах, следы его рук, само воспоминание о его весе на мне. Но это было как пытаться стереть татуировку, вбитую под кожу. Она оставалась. Навсегда.

Макс вернулся из командировки вечером. Он ворвался в мою комнату, полный новостей и дорожных впечатлений, с подарком — глупым магнитиком на холодильник. Он обнял меня, и мое тело отозвалось ледяным оцепенением. Он что-то говорил, а я смотрела на его губы, на его оживленное лицо, и думала об одном: я теперь другая. Ты обнимаешь не ту девушку. Она умерла прошлой ночью в лесу.

— Ты вся какая-то одеревеневшая, — он отстранился, заглянул мне в глаза. — Устала?

— Да, — мой голос прозвучал ровно, безжизненно. — Очень.

— Ладно, отдохни. Завтра наверстаем! — он поцеловал меня в лоб. Его поцелуй был легким, привычным, ничего не значащим. Как поцелуй родственника.

После его ухода я села на кровать и уставилась в стену. Внутри ничего. Тот свинец застыл, сформировав твердую, непробиваемую оболочку. Я пыталась вызвать в себе хоть что-то по отношению к Максу. Хоть каплю нежности, хоть искру былой привязанности. Тишина. Пустота. Он стал чужим человеком, который случайно знает мое имя и прошлое.

Потом я попыталась вызвать в себе что-то по отношению к Виктору. Ненависть? Страх? Жажду? Опять ничего. Только холодная констатация факта: он был. Он сделал. Я позволила. Мы сожгли мосты. Все.

Настоящая боль пришла позже, ночью. Не моральная. Физическая. Тело, очнувшись от шока, начало болеть. Ноющая боль в мышцах, ссадины на коже, странная тяжесть внизу живота. Это были доказательства. Материальные свидетельства преступления. И глядя на них при свете ночника, я наконец что-то почувствовала.

Не вину. Не раскаяние.

Облегчение.

Потому что эта физическая боль была хоть чем-то реальным в этом ватном, несуществующем мире. Она была моей. Результатом моего выбора. Больше не его шантажа, не его игры. Моего. Я сама пошла в лес. Я сама сделала этот шаг. И эта боль была печатью, удостоверяющей мою свободу. Страшную, уродливую, преступную свободу.

На следующее утро пришло смс. Не от Виктора. От неизвестного номера. Просто адрес и время: «Завтра. 19:00. Сквер на набережной.»

Это был пароль. Сигнал. Он не звал к себе. Он назначал встречу на нейтральной, публичной территории. Безопасно. И в этом было все. Он давал время. Давал пространство. И признавал новые правила — мы уже не могли оставаться наедине в четырех стенах. Там, где нас не было, слишком быстро вспыхивал ад.

Я показала это сообщение Максу, когда он зашел позавтракать. Сказала, что это одногруппница, хочет посоветоваться по курсовой.

— В семь вечера? Поздно как-то, — нахмурился он.

— Она работает днем. Всего на час. Встречусь в сквере и домой.

Он поверил. Почему бы и нет? Для него я все еще была прозрачной, предсказуемой Алисой. Он не видел свинца внутри. Не видел, что я уже научилась лгать ему, не моргнув глазом.

Весь день я готовилась к встрече как к последнему бою. Я надела свои самые обычные джинсы и свитер, никакого макияжа. Я не должна была выглядеть как для него. Я должна была выглядеть как я. Та, что вышла из леса.

Он пришел раньше. Сидел на лавочке у воды, в длинном темном пальто, без шарфа. Глядел на реку. Я подошла и села рядом, оставив между нами расстояние в пол-лавки. Он не повернул головы.

— Как ты? — спросил он, глядя на воду.

— Жива. А ты?

— Наказываю себя. Разумными способами. Работа по шестнадцать часов. Это помогает не думать.

Мы помолчали. Между нами висело то невысказанное, что было громче любых слов.

— Что теперь? — спросила я.

— Теперь — последствия. Ты должна принять решение о Максе. Не для меня. Для себя. Ты больше не можешь быть с ним. Это будет ложь, от которой сгниешь заживо. Я достаточно в тебя инвестировал, чтобы позволить тебе сгнить.