Запретный плод. Невеста в залоге (СИ) - Смит Альма

Его слова были жесткими, но в них не было жестокости. Была та же усталая, страшная правда.

— Я знаю, — тихо сказала я. — Я уже не могу.

— Тогда сделай это. Чисто. Быстро. Без объяснений, которые его унизят. Просто констатируй факт. Не подходишь мне. Не вижу будущего. Все.

— А что будет… с нами? — впервые за эти двое суток мой голос дрогнул.

Он наконец повернул голову. Его лицо было изможденным, глаза ввалились. Он выглядел старее на десять лет.

— Ничего не будет, Алиса. Мы совершили взаимное самоубийство. Теперь нам нужно научиться ходить по земле, будучи призраками. Иногда наши тени будут пересекаться. Возможно, даже сольются на час или два. Но это будет не жизнь. Это будет напоминание о том, что мы выбрали. О цене.

Он говорил не как соблазнитель, строящий планы. Он говорил как человек, читающий диагноз. Неизлечимый.

— Значит, все это… зря?

— Это было неизбежно. Как падение камня. Мы могли только выбрать, с какой высоты и на какие камни. Мы выбрали самые острые. Теперь будем истекать. Каждый в своем углу.

Он встал, глядя на меня сверху вниз. В его взгляде не было ни страсти, ни ненависти. Была бесконечная, вселенская усталость.

— Разорви с ним. Стань свободной. От него. От меня. От долга. От всего. А потом посмотри в зеркало и познакомься с той, что осталась. Мне интересно, кого ты там увидишь.

Он развернулся и пошел прочь, не оглядываясь. Его силуэт растворился в вечерних сумерках.

Я сидела на лавке, и свинец внутри дал первую трещину. Из трещины хлынуло чувство. Невыносимое, всесокрушающее одиночество. Такое огромное, что в его масштабах даже наше преступление казалось мелким и незначительным.

Он отпустил меня. По-настоящему. Не как должника. Как сообщника, взявшего на себя свою долю вины и получившего свою долю свободы. Проклятой, ледяной, бесконечно одинокой свободы.

Я понимала, что он прав. Нужно было заканчивать с Максом. Нужно было смотреть в зеркало. Но в тот момент, сидя на холодной лавке, я чувствовала лишь одно: самую страшную плату за свой долг я внесла не ему. Я внесла ее себе. И расплачиваться мне предстояло вечно.

Глава 17. Двойная жизнь

Пустота, пришедшая после той ночи, оказалась обманчивой. Она продержалась два дня, а затем начала заполняться. Не чувствами. Осколками. Острыми, режущими осколками воспоминаний, которые вонзались в самое неподходящее время.

Запах его кожи, смешанный с запахом леса и камина. Давил на меня в переполненной аудитории, заставляя задерживать дыхание. Грубость гравия под босыми ступнями, когда я бежала от дома к машине. Вспыхивала в мозгу, стоило мне ступить на шероховатый асфальт двора. Его голос, произносящий «прости» не как просьбу, а как приговор. Звучал в такт ударам моего сердца, когда я лежала ночью в кровати.

Я стала призраком в собственной жизни. Я механически ходила на пары, ела, разговаривала с Катей. Но настоящая я была там, в лесу, на шкуре у потухшего камина. Это раздвоение сводило с ума. Я ловила себя на том, что смотрю на свои руки и не понимаю, чьи они. Руки той девушки, что перелистывает конспект? Или той, что впивалась пальцами в его спину?

Макс чувствовал, что я не здесь. Он пытался достучаться. Становился навязчивым.

— О чем думаешь? — спрашивал он по десять раз на дню.

— Ни о чем. Устала.

— Может, сходим к врачу? Ты совсем какая-то серая.

— Не надо врача. Просто отстань.

Последние слова вырывались сами, с раздражением, которого я не могла сдержать. Он отстранялся, обиженный. Потом возвращался с новой попыткой — цветами, сладостями, предложением куда-то сходить. Его старания были невыносимы. Они давили грузом той вины, которую я уже не могла чувствовать, но которая висела между нами незримым, удушающим покрывалом.

С Виктором я не виделась. Но он присутствовал. Каждую ночь, ровно в полночь, приходило смс. Никаких слов. Просто цифры координат или название места. «55.753544, 37.621202» — площадь у Большого театра. «Нескучный сад. Мост». «Патрики. Бар «Лига». Это были точки на карте нашего общего безумия. Я понимала правила этой новой игры. Он появлялся там на пять минут. Стоял в отдалении. Мы не подходили друг к другу. Просто смотрели. Обменивались взглядами, в которых было все — и память о той ночи, и признание катастрофы, и немой вопрос: «Ты еще держишься?»

Это было хуже любой встречи. Эти пятиминутные стояния в толпе, где он был строгим, неулыбчивым мужчиной в дорогом пальто, а я — студенткой с огромным, пустым взглядом, вытягивали из меня все соки. После них я возвращалась домой полностью разряженной, как севшая батарейка. И в то же время — наэлектризованной до предела.

Я поняла его замысел. Он не давал мне забыть. Не давал превратить то, что случилось, в смутный, далекий кошмар. Он делал это частью рутины. Регулярным, почти ритуальным подтверждением нашего падения. Чтобы я не могла убежать в неведение. Чтобы трещина всегда оставалась открытой.

Однажды, после такой встречи у фонтана, я не выдержала. Когда он уже повернулся, чтобы уйти, я пересекла расстояние между нами и схватила его за рукав. Люди обернулись. Он замер, не глядя на меня.

— Прекрати, — выдохнула я. — Это пытка.

— Это жизнь, — он аккуратно, но твердо высвободил рукав из моих пальцев. — Наша жизнь теперь. Привыкай.

— Я не хочу!

— Выбора нет. Я тоже не хочу. Но мы это сделали. Теперь мы должны смотреть на это каждый день. Прямо в глаза.

Он ушел. Я осталась стоять у фонтана, сжимая в кулаках ледяной воздух. Он был прав. Мы приговорили себя к этому. К вечному созерцанию собственного греха. Без возможности покаяния или забвения.

А потом случилась первая ошибка. Нелепая, роковая. Макс, пытаясь сделать приятное, заказал нам ужин с доставкой в мою комнату. Он разложил еду, включил романтическую комедию, радостно потирал руки. Я сидела, уставившись в экран, не видя его. В кармане лежал телефон, и все мое существо ждало полуночного сигнала. Где сегодня? Куда мне придется идти?

Макс что-то говорил, смеялся над шуткой в фильме. Потом потянулся ко мне, чтобы обнять. Его рука скользнула по моей талии. И я, еще не опомнившись, еще находясь в том выжженном внутреннем пространстве, где жила теперь, резко дернулась и оттолкнула его. Жест был инстинктивным, грубым, полным неподдельного отвращения.

Он замер с вытянутой рукой. В его глазах поплыло сначала недоумение, потом боль, а потом — первая, едва уловимая тень подозрения.

— Что с тобой? — спросил он тихо, без эмоций.

— Ничего. Просто… не трогай меня так внезапно.

— Как «так»? Я всегда так тебя трогаю.

Я не нашла что ответить. Пауза затянулась. В воздухе повисло тяжелое, липкое недоумение. Он отодвинулся. Доедал свою пиццу молча. Фильм доигрывал, но мы уже не смотрели.

Когда он ушел, не поцеловав меня на прощание, я поняла — я совершила промах. Первый видимый треснув в моей броне. Он не дурак. Он почуял, что что-то не так. Что мое отторжение — не каприз и не усталость. Оно направленное. Личное.

В полночь пришло смс. «Сегодня отдых. Спи».

Две простые команды. Но они заставили меня сжаться от ярости. Он знал. Чувствовал на расстоянии, что я на грани срыва. И давал передышку. Не из жалости. Чтобы игра продолжалась. Чтобы я не сломалась раньше времени.

Я не легла спать. Я села у окна и смотрела на спящий город. Во мне не было ни одной целой части. Были осколки Алисы, которая любила Макса. Осколки ученицы, боготворившей своего мучителя-наставника. Осколки любовницы, преданной и брошенной в одном лице. И все они резали изнутри, не давая собраться в целое.

Я вела двойную жизнь. Но правда была в том, что ни одна из этих жизней не была настоящей. Настоящая жизнь осталась там, в лесу. А здесь были только тени, призраки и болезненные, ни на чем не сфокусированные воспоминания.

И самое страшное было то, что я уже не знала, какую из этих жизней я ненавижу больше. Ту, где я должна была притворяться невестой. Или ту, где я была вечной грешницей, выходящей в полночь на холод, чтобы обменяться с сообщником взглядом полным взаимного уничтожения.