— Ты наша гостья, — говорит он, и я не могу не задаться вопросом, чего им это будет стоить.
— Я не могу это принять. Отдай это своему брату.
— Нет, у него уже есть один. Если ты это не съешь, я выброшу, и тогда никто не будет. Поэтому, пожалуйста, не спорь со мной по этому поводу.
Это могло бы звучать как пустая угроза, исходящая от кого-то еще, но он не выглядит так, будто шутит. Его глаза упрямы и не оставляют места для переговоров.
Я вздохнула и разломила его пополам, протягивая тот, что побольше.
— Возьми это.
Он качает головой.
— Если ты не возьмешь это, я прямо сейчас это выброшу, и никто не будет это есть.
Он смеется и берет.
— Это было не слишком сложно, не так ли?
— Почти уверен, что души моих родителей прямо сейчас смотрят на меня с Небес для признания. Но меня перехитрили, — он снова смеется.
Его взгляд на секунду падает на мои руки, на мои шрамы. У меня сводит живот, и я натягиваю рукава. Действие не остается незамеченным, но он ничего не говорит.
— В наше время нужно быть умным, — говорю я, пытаясь придать своему голосу непринужденный тон.
Сумерки окрасили небо в темно-розовый цвет с крапинками на голубом фоне. После того, как мы доедаем, он зовет своего брата, и мы вместе молимся. Кенан начинает читать суры Корана красивым мелодичным тоном. Чувствую себя загипнотизированной каждым словом, впитываю их смысл, чувствую, как они приносят мир и спокойствие в каждую клеточку моего тела, смывая печали. Не могу вспомнить, когда в последний раз я была так спокойна, почти не встревожена.
После молитвы я проверяю Ламу. Без изменений.
Кенан достает несколько свечей, зажигает их, и благодаря одеялу, закрывающему дыру в стене, они не гаснут. Я извиняюсь и иду в туалет, чтобы освежиться, и снова пытаюсь позвонить Лейле, но безуспешно.
— С ней все в порядке, — повторяю самой себе, массируя кожу головы и брызгая водой на лицо, чтобы успокоиться.
Когда я возвращаюсь в гостиную, Кенан сидит рядом со своей сестрой, а я занимаю противоположную сторону матраса. Рядом с ним на земле лежит ноутбук с выключенным экраном.
— Когда мы узнаем, оправится ли она полностью? — спрашивает он, вытирая ее лоб тряпкой.
— Цефалексину требуется от десяти до двадцати четырех часов, чтобы прийти к определенной концентрации в крови. Завтра, insh’Allah18, с ней все будет в порядке.
Он смотрит на меня.
— Ты много знаешь о лекарствах.
Я пожимаю плечами.
— Это моя работа.
— Да, но ты без колебаний знаешь расписание и все такое наизусть. Это должен быть продвинутый уровень.
— Так и есть, — чувствую, что краснею, и отвожу взгляд к окну рядом с нами, сосредотачиваясь на том, как синий цвет превращается в черный.
Наконец до меня доходит, что я ночую в доме мальчика. Да, в чрезвычайных обстоятельствах, но это все еще происходит. Мои руки становятся липкими, и я стараюсь не представлять, как глаза Лейлы расширяются от этой пикантной информации. Самый скандальный поступок из всех, которые я знаю, — это когда Хамза поцеловал руку Лейле после их «Аль-Фатиха»19. И они даже не были официально помолвлены. Это была вечеринка перед помолвкой. Я бесконечно дразнила Хамзу по этому поводу, пока он не щелкнул меня по носу, краснея.
И вот я сижу на полу в гостиной, а мальчик находится всего в шаге от меня.
— Ты помнишь всю эту информацию даже после окончания учебы? — внезапно спрашивает Кенан, и я поднимаю взгляд, замечая его тон. Он пытается отвлечь себя и, в свою очередь, меня от неловкости этой ситуации.
Прочищаю горло, и голоса в моей голове затихают.
— Я не закончила учебу. Только начала второй год обучения, когда… ты знаешь, — не говорю ему, что перестала ходить, когда в нашем университете вспыхнули протесты и военные арестовали десятки моих однокурсников. Я недостаточно хорошо его знаю.
— В прошлом году я закончил второй курс. Бакалавр в области компьютерных наук. У меня была мечта стать аниматором. Все шло идеально, — размышляет он, кивая подбородком в сторону ноутбука. — По иронии судьбы, несмотря на все произошедшее, мне есть что рассказать. Чтобы быть анимированным в кино.
— Ты имеешь в виду, как Хаяо Миядзаки20?
— Именно так, — говорит он ошеломленно. — Ты его знаешь?
— Я одержима его фильмами.
Он выпрямляется, его глаза сияют от волнения.
— Я тоже! Студия Ghibli — моя цель. Это место, где разрастаются идеи и воображение. Они плетут истории, словно по волшебству.
Его энтузиазм что-то трогает в моем сердце.
— Звучит красиво, — шепчу я.
Он закрывает глаза, улыбаясь.
— Получается, нет худа без добра.
В его голосе звучит искренняя радость, но впервые сегодня вечером я вижу его настоящее лицо за фрагментами, которые ему приходилось склеивать снова и снова. Он выглядит разбитым, и мне больно за него. Но он также кажется таким знакомым.
Я качаю головой и прямо спрашиваю его:
— Мы когда-нибудь встречались?
Его глаза распахиваются от удивления.
— Что ты имеешь в виду? — он отвечает медленно.
— Может быть, и ничего, — играю с краем своего свитера. — Но мне кажется, что я видела тебя раньше. Не возле больницы, а… где-то еще.
Мой голос произносит последние слова, как вопрос. Он кусает губу, и я не могу прочитать выражение его лица. Рвение растворилось в чем-то другом. Путаница? Недоверчивость? Жалость? Я не знаю.
Внезапно у входной двери появляется Хауф и медленно приближается. Пот выступает у меня на затылке.
— Я… эм… — Кенан откашливается, царапая пол рукой. — Мы никогда не встречались.
Хм.
— Наверное, дело во мне, — говорю я, переводя это в обычную ошибку и стараясь не позволять присутствию Хауфа нервировать меня. — Ты, должно быть, похож на человека, которого я знала или лечила.
Он кивает, но ясно как день: происходит нечто большее.
— Какая у тебя фамилия? — громко спрашиваю я, и он вскакивает с места.
В каком-то смысле все в Хомсе знают всех по фамилиям. Моя бабушка могла рассказать всю семейную историю человека, если бы он назвал ей свою фамилию. Она знала бы, кем был их дедушка, что их тетя училась в университете, с какими еще семьями они были родственниками. Она называла все это, рассекая линию, как ученый, анализирующий клетку под микроскопом.
Это общая особенность всех сирийцев.
Он улыбается.
— Альдженди.
Это известная фамилия, которую носят многие. Я ломаю голову, пытаясь вспомнить, упоминала ли мама когда-нибудь об Альдженди, но ничего.
Хауф прищуривается и нетерпеливо оглаживает костюм, прежде чем достать сигарету. Хауфу все равно, где мы находимся. Мне больше нечего делать, кроме как игнорировать его, сосредоточиться на Кенане, Ламе и молиться, чтобы он меня не мучил. Я не могу подвергать сомнению свое понимание реальности с Кенаном и его сестрой прямо здесь. Не могу потерять себя сегодня вечером.
— Твоя сестра очень хорошо справилась сегодня, — начинаю я. Хауф поднимает брови. — Я встречала не так много девятилетних детей, которые могли бы пройти через это и при этом улыбались своим братьям.
— Да, она сильная, — он нежно гладит ее волосы набок. — Всегда была. Я думаю, она ненавидит себя за то, что так сильно кричит, и это показывает, как ей было больно.
Чувствую себя виноватой.
— Мне жаль.
— Я не пытался тебя обвинить! Должно быть, тебе тоже пришлось нелегко.
— Спроси его еще раз. Откуда ты его знаешь? — вмешивается Хауф, выпуская серебристый дым.
Я продолжаю его игнорировать.
— Сделай это, и я больше не буду тебя беспокоить сегодня вечером.
— Пожалуйста, уходи, — мысленно умоляю я.
— Ты действительно удовлетворена этим заикающимся ответом? Любой дурак поймет, что он что-то скрывает. Что, если это опасно? Что, если это может причинить тебе вред?
Я бросаю на него яростный взгляд. Он, кажется, ни капельки не смущен.
