— Развод? — переспрашивает зачем-то.
— Ну да, — несколько растерянно отвечаю я. — Ты ведь сам сказал, отныне никаких тайн…
— Аделина, посмотри на себя! — в его взгляде опять отражается снисходительная брезгливость. Та самая, что не раз ранила меня, пока я лежала в больнице. — Ты изменилась. И, скорее всего, уже никогда не станешь прежней. Конечно, во всем виновата болезнь и независящие от нас обстоятельства, однако… Ты не справишься без меня, понимаешь? И я не брошу тебя. Из уважения к совместно прожитым годам и общим детям. Но…
Он запинается, и я обреченно подхватываю:
— Но что, Миш?
— Но при этом у меня будет любимая женщина, — припечатывает жестко.
Отчаяние теснит грудь. Слезы водопадом льются по щекам. В горле жжет, будто я кислоты глотнула.
Любимая женщина. Вот оно как.
Помнится, раньше Миша так называл меня, а теперь… Теперь я лишь обуза, которую он не оставляет из чувства долга.
Это, конечно, похвально. Такой героизм… Такая самоотверженность! Вот только мне не нужно от него ни того, ни другого. Я выходила замуж по любви, и только любовь действительно имеет значение. А раз ее больше нет… Что ж, на меньшее я не согласна.
— Знаешь что, Миш? Мне не нужны твои жертвы. Поэтому я подам на развод. Сама, — несмотря на душащие меня слезы, мой голос звучит довольно твердо. — А ты можешь быть свободен и… смело уходить к своей любимой женщине.
Глава 19
В ответ на решение, которое я выдираю из себя с мясом, с болью, с навсегда погибшей частичкой души Миша лишь… смеется. Громко. Издевательски. Уперев руки в бока и закинув кверху голову.
Его злобный хохот леденит сердце, и я молча жду, пока он успокоится.
— Какая же ты упрямая, Адель! — выдыхает с таким ядовитым презрением, будто упрямство — худшее зло на земле. — Упрямая, своенравная гордячка. Тебе лучше остаться одной, чем дать мне хотя бы каплю свободы, не так ли?
На ум приходит известная цитата Омара Хайяма: «Ты лучше голодай, чем что попало есть. И лучше будь один, чем вместе с кем попало». Но вслух я произношу другое:
— Я даю не каплю. Я освобождаю тебя целиком. Ибо такой ценой мне наш брак не нужен.
— Ха! — саркастично. — Что и требовалось доказать! Твой максимализм, как всегда, сильнее здравого смысла!
Он смотрит с неприкрытой насмешкой. Ухмыляется. А мне горько так, что хочется умереть.
Максимализм? Гордость? Упрямство? Да о чем он, черт возьми, говорит?! Он ведь только что признался, что любит другую! Что спит с ней! Что видит их совместное будущее! Мне же в его картине мира отводится роль мебели. Безропотной и безучастной. И как, по его мнению, я могу на это согласиться?!
Да, я больше не та, что была прежде. Мое тело ослаблено, здоровье подорвано, а внешний вид напоминает мумию. Но это вовсе не значит, что я не достойна счастья! Не достойна искренней поддержки и любви!
Со мной случилась беда, но, черта с два, она могла случиться с любым. С любым! Даже с ним, с тем самым человеком, что сейчас потешается надо мной… И будь я на его месте, то вела бы себя совсем иначе.
Я бы не предала. Не обесценила. Не вонзила бы нож в спину…
Но это я. А это он. Мы разные. И у каждого из нас своя правда.
— Миш, не надо, — обрываю я, сокрушенно потирая переносицу. — Не мучай ни меня, ни себя. Расставание — это всегда нелегко, но мы… мы постараемся разойтись мирно.
В данный момент я думаю не о себе. Я думаю о детях и близких родственниках, для которых наш развод станет настоящим ударом.
Конечно, крошечной частике меня хочется скандала, отмщения и хоть какой-то моральной компенсации за предательство и попранную женскую гордость, но… Я слишком устала для этого. Слишком опустошена и подавлена.
Во мне нет сил и на выздоровление, и на войну с бывшим мужем. Только на что-то одно. И я, само собой, выбираю первое.
— Развода не будет! — рявкает Миша, ударяя кулаком по комоду.
Стоящая на нем хрустальная ваза вздрагивает, подпрыгивает и… летит на пол, разлетаясь на сотни мелких осколков.
Муж глухо выругивается.
А я смотрю на мерцающие льдинки хрусталя и понимаю, что примерно так выглядит и моя теперешняя жизнь — разбита, уничтожена. И воедино ее уже не склеить.
— Почему ты так настаиваешь на сохранении брака? — я действительно пытаюсь понять. — Зачем тебе это?
— Затем, что… — разъяренно начинает он, но через секунду осекается и сменяет тон на более спокойный. — Затем что ты моя жена, Адель. И это никогда не изменится.
— Жена?! — восклицаю я, осознавая, что мое самообладание трещит по швам. — Да ты только что признался в чувствах к другой! Я отказываюсь быть твоей женой после этого!
— Ты больна, — произносит глухо. — И не справишься без меня.
Больна? Черт подери, будто я сама этого не знаю! А что касается его убежденности в моей беспомощности… Что ж, похоже мне придется сжать зубы и доказать обратное. Я справлюсь. Справлюсь! Потому что, несмотря на нелюбовь мужа, у меня по-прежнему есть семья. Есть друзья и есть дети, ради которых я горы сверну!
— Ошибаешься, — цежу я со смесью злости и ненависти. — Я гораздо сильнее, чем ты думаешь.
— Разве? — его взгляд скользит по моему платку, прикрывающему безволосую голову, по сухим губам, исхудавшему телу и инвалидному креслу, в котором я сижу. А затем муж снова смотрит мне в глаза и снисходительно роняет. — Давай обойдемся без бравады, Адель. Сейчас ты не в том положении, чтобы диктовать условия.
— И, похоже, ты рад этому, не так ли?
— Отнюдь, — он опять начинает прохаживаться туда-сюда. — Но теперь мы будем жить на моих условиях. Я останусь твоим мужем и продолжу заботиться о тебе. А ты взамен перестанешь задавать неудобные вопросы и смиришься с моим выбором.
— С выбором? — усмехаюсь. — С изменой, ты хотел сказать?
— Называй как хочешь, — отзывается безразлично. — У нас с Катей все серьезно. Я люблю эту женщину.
— А я? — мой голос срывается на хриплый шепот.
— А ты будешь благодарна за то, что имеешь, — припечатывает жестко. — Поверь, на моем месте любой другой мужчина был бы рад сбежать от больной жены, но не я. Я выполню свой долг и останусь твоим мужем, несмотря ни на что. А взамен хочу понимания и покорности. Я заслуживаю этого, Адель.
Глава 20
Наш неприятный разговор с мужем прерывается прибытием няни. Той самой, о которой говорила мама.
Это светловолосая и голубоглазая женщина чуть за сорок. С мягкими чертами лица и располагающей улыбкой. Полноватая, но при этом на удивление подвижная и энергичная.
Заметив осколки хрустальной вазы, валяющиеся на полу, и мои влажные от слез глаза, она не задает вопросов и не акцентирует внимание на увиденном. Молча вешает в шкаф свое пальто и, приблизившись ко мне, представляется:
— Добрый вечер, Аделина Алексеевна. Меня зовут Инга. Я присматривала за Лизой, когда вы лежали в больнице.
— Да, я знаю, мама мне о вас рассказала, — тушуясь и судорожно утирая глаза, говорю я. — Спасибо вам, Инга. Меня можно называть просто Аделина. Или Адель. Как вам удобно.
Женщина коротко кивает и проходит вглубь дома, направляясь к люльке, в которой спит Лиза. А я вновь вскидываю взгляд на мужа, который все это время с хмурым видом стоял в углу.
Если честно, не вижу смысла в том, чтобы продолжать этот абсурдный и явно бесперспективный диалог. Мишину позицию я услышала, поняла. А на то, что он поймет мою, рассчитывать явно не стоит.
Заслужил. Он сказал, что заслужил покорности в благодарность за то, что не бросает больную жену. А чего, по его мнению, заслужила я? Жалкую фикцию, именуемую браком? Измены? Унижения? Боль?
Странно, что он не понимает причин, по которым я не могу принять его «щедрое» предложение. Сколько себя помню, я всегда была такой: все или ничего. Вероятно, муж считает, что в свете новых событий я должна учиться довольствоваться малым. Ведь, как он многозначительно подчеркнул, большее мне вряд ли светит.
